Всегда с Богом

Продолжаю слушать музыку: квартеты Бетховена, сонаты для скрипки Моцарта и другие произведения. 27 февраля. Прослушал 2 тома "Хорошо темперированного клавира" Баха, 4 его мессы, "Магнификат", Арию с вариациями, Рождественскую и Пасхальную оратории, 6 сонат для виолончели и клавесина, мотеты и др., все "Венгерские рапсодии" Листа, все "Венгерские танцы" Брамса, 13 квартетов Бетховена, 6 симфоний Чайковского, "Вариации на тему рококо", концерт Чайковского для скрипки с оркестром, его сюиты "Спящая красавица" и "Лебединое озеро", "Шехерезаду" Римского - Корсакова и многое другое". Мы - то с вами, читатель, стали б, наверное, праздно лежать на кровати, а слушать что приведется… "Мы ленивы и нелюбопытны…" В этом виден истинный монах — труженик и мыслитель. "Живой мертвец", носящий бремена мира. Путь будущего архиепископа к монашескому клобуку был непрост и опасен. Из "Бесед" Бориса Дедюхина с архиепископом Пименом: "Архиепископ Пимен… Неизвестно, что стало бы с Димой Хмелевским, не окажись он случайно на антирелигиозной лекции. Докладчик - атеист так неуклюже доказывал, что Бога нет, так примитивно высмеивал находившуюся в зале богомольную старушку, что мне захотелось разобраться во всем самому. Я пошел в Церковь, там мне понравилось — я нашел и стал читать Евангелие и поверил, как верую и сейчас". Юношей он остался в брошенном нашими войсками Смоленске.

Владыка вспоминал, что пищу смолян в то время составляли луковицы, которые выкапывали в полях и пекли, больше никакой провизии не было. Недостаточное питание еще долго будет сказываться на его здоровье… Владыке довелось узнать все "прелести" оккупации. Его схватили на улице. "Юден!" — кричал полицейский. И только нательный крестик, выскочивший из одежды, спас дворянина Хмелевского от расстрела… Ему пришлось покинуть город, спасаясь от наступавших советских войск. Его ждал уже отечественный концлагерь, если не петля. И Владыка поступает в Жировицкий монастырь, открытый, кстати, все теми же немцами. Из "Воспоминаний архиерея": "…я в 1943 году в октябре поступал в Жировицкий монастырь, а о. Боголеп (впоследствии архиепископ Кировоградский Боголеп, один из крайне "досадных" для Советской власти архиереев. — А. М.) был там игуменом и настоятелем. Он хорошо принял меня, подарил подрясник, и сразу назначил келарем, секретарем канцелярии и ризничим. Спустя 4 месяца он постриг меня в монашество. Прежде чем дать мне имя Пимен, он написал 10 имен на 10 бумажках, смешал их в скуфье и вытянул одно. Вскоре он сделал меня еще и уставщиком. Монахи шутили тогда, что на отце Пимене держится весь монастырь. Монахов тогда было мало, человек 20". Сначала не все было гладко. Помимо трудов в канцелярии и ризнице, послушник Дмитрий еще сеял муку на мельнице, и нес массу хозяйственных послушаний.

Он буквально падал под ношей непосильных трудов, и хотел уже оставить монастырь. За подкладкой пальто он носил немногочисленное золото, доставшееся от матери. Его хватило б на билет… Но вдруг открылось, что золото украдено. И он остался в монастыре. "Благородной души человек!" — так характеризовал Владыку протодиакон Василий Султанов, первый бас епархии и часто ее "vox populi". Архиепископ Пимен имел достаточную силу духа. Пережитое в юности научило его не замыкаться в рамки однозначных представлений о человеке. В 1992/93 годах Владыка сильно болел — простудился во время отдыха. В епархиальном управлении не нашлось денег, чтобы купить лекарства. Зато была специальная папка — "Обратившиеся за материальной помощью". Владыка редко отказывал, сумма же выдавалась небольшая, дабы не ходили аферисты и пьяницы. Владыку отличала редкая порядочность. Часть жалоб он обычно отдавал секретарям и говорил: "Тут психи прислали письмо. Бросьте в печку". Или: "Какая гадость! Уберите…" Однако архиепископ Пимен вовсе не был слабовольным, на все глядевшим сквозь пальцы человеком. Корни его снисходительности не в безволии, но в Священном Писании. Архиепископ совершено искренне сожалеет о тех, кому высокие обеты священства не пошли впрок… Бывший клирик, увлеченный алкоголизмом, совершенно сошел с круга.

Он устроился работать в колхоз, кажется, скотником, приискал себе подругу - бомжиху словом; стал на путь, переменить который практически невозможно… Владыка, вспоминая о нем, говорил: "Глупый человек! Променял Церковь на водку и бабу". А расслышать можно было: "Несчастный…" Владыка имел талант прощать. Он забывал злое по - рыцарски, широко и великодушно, почти мгновенно. Личные амбиции и обиды он почти не принимал во внимание. Косые взгляды, дурные слова — все это забывалось, если речь шла "о деле". К слову сказать, священник - интриган, о котором упоминалось в начале главы, занимал впоследствии весьма высокий пост в Саратовской епархии, а ведь Владыка знал о его кознях… Совсем другое дело хамство. Здесь архиепископ держался самых строгих правил. "Когда я был маленький, то часто думал: с какого дня и числа мне станут говорить не "ты", а "вы"?" И обращался только на "вы". К священникам и шоферам, уборщицам и продавцам свечей. Исключения делались только для самых коротко знакомых людей. Он часто говорил: "Нужно объявить беспощадную войну хамству! Люди приходят в церковь, а их начинают дергать, на них кричат, их обирают… Это позор!" И регулярно в проповедях просил народ быть снисходительнее к тем, кто впервые вошел в храм… Здесь он не имел и не мог иметь опоры среди духовенства, которое по словам архиепископа, "все не научится различать строгость и хамство".

Владыка умеет забыть злое, но ему не свойственно безразличие к человеческой судьбе, которое многие принимают за доброту. Архиепископ не давал покоя никому. В 1990 году он посетил университет. Кто - то спросил про "застой" и про то, что же вот в Церкви нет перестройки. "А в Церкви не было застоя!" — ответил Владыка. Было медленное, трудное поступательное движение, которое целиком — заслуга Владыки, вынуждавшего власть отдавать одну за другой позиции, а духовенство трудиться по примеру самого архипастыря. "У нас первый труженик — Владыка",— совершенно искренне говорили тогда. Решение вопроса путем поиска виноватых архиепископ считал проявлением трусости. "Нужно воспитывать духовенство". И Владыка тормошил нерадивых до той поры, покуда проштрафившемуся не оставалось выбора: исправиться или расстаться со служением. Личные дела духовенства времен архиепископа Пимена отменно толсты. Объяснительные, указы о наградах и перемещениях, словом весь спектр средств, чтоб напомнить человеку о внимании к его успехам и провалам в одинаковой мере. Некоторые пытались смягчить гнев архиерея юмористическими объяснительными. Особо отличался протодиакон Василий Султанов, человек добрый и любимый Владыкой, но, увы, подверженный классической русской болезни.

Владыка, говорят, посмеивался, читая его объяснительные, вроде: "…Вечером, накануне Вашей службы, я съел импортную консерву, оказавшуюся несвежей, в результате чего у меня случилось расстройство желудка. Чтобы оно перестало, я выпил в 4 часа утра 140 грамм настойки календулы на спирту, и оказался выпивши…" За срывы о. Василий был неукоснительно наказуем. Что не мешало, впрочем, Владыке держать его почти 30 лет в должности старшего протодиакона кафедрального собора, брать с собой на приходы и даже не отпустить в Москву, когда Патриарху Алексию I понравились могучий голос и молодецкая выправка о. Василия… Из дел клириков, переходящих в иные епархии, изымались все "ругательные" документы. "Человек на новом месте начинает новую жизнь. Зачем ему нести в нее прошлые раздоры?" Впрочем, характеристики в делах отражали человека в полном объеме. В 1989 году Владыка ездил в Англию. Британские таможенники буквально выпучили глаза, впервые видя русского архиерея. Один из них попросил Владыку снять клобук, долго разглядывал его и вернул. Владыка надел клобук и, указав, себе на голову, сказал: "Бомб!".. Владыка приехал в Киев. С ним был Е.С. Ланский, тогда сотрудник епархиального управления, впоследствии — священник. Владыка не афишировал свое пребывание в городе. Он повел Ланского посмотреть Владимирский собор. Сам Владыка входить не стал, соблюдая инкогнито.