Страница 43 из 69
ограничить и того, который приставлен для ограниченья, и тогда ограниченьям не
будет конца. Эта пустая и жалкая система, подобно всем другим системам
отрицательным, могла образоваться только в государствах колониальных, которые
составились из народа всякого сброда, не имеющего национальной целизны и духа
народного[163], где неизвестны ни
самоотверженье, ни благородство, а только одни корыстные личные выгоды. Нужно
оказать доверье к благородству человека, а без того не будет вовсе
благородства. Кто знает, что на него глядят подозрительно, как на мошенника, и
приставляют к нему со всех сторон надсмотрщиков, у того невольно отнимаются
руки. Нужно развязать каждому руки, а не связывать их; нужно напирать на то,
чтобы каждый держал сам себя в руках, а не то, чтобы его держали другие; чтобы
он был строже к себе в несколько раз самого закона, чтобы он видел сам, чем он
подлец перед своей должностью; словом — чтобы он был введен в значенье высшей
своей должности. А это может сделать только один генерал-губернатор, если он не
пренебрежет постигнуть сам всякую должность в ее истинном существе и мысленно
прослужить сам на месте того чиновника, которого бы захотел он ввести в полное
значенье его должности. Вследствие этого все ваши сношенья с чиновниками будут
самоличны, без всяких секретарей и мертвой бумажной переписки, а от этого и
ваша собственная канцелярия сделается маленькой и вовсе не будет походить на те
чудовищные, огромные канцелярии, какие заводят другие начальники. Эти же
громадные канцелярии, как вы уже сами знаете, наносят много вреда тем, что
отберут у всех чиновников их дела, образуют собою вдруг новую инстанцию и,
стало быть, новые затруднения, дадут нечувствительно образоваться какому-нибудь
новому полномочному лицу, иногда вовсе ни для кого не зримому, в виде простого
секретаря, но через руки которого станут проходить все дела; у секретарей
явится какая-нибудь любовница, из-за ней — интриги, ссоры, а с ними вместе и
сам черт путаницы, который как тут во всякое время; и дело кончится тем, что,
сверх нанесенья новых беспорядков и сложностей, пожрется несметное количество
казенных сумм. Храни вас Бог от заведенья канцелярии. Иначе и не объясняйтесь
ни с кем, как лично.
Говорите
же так с вашим подчиненным, то есть — наставительно и питательно его душе! Не
забудьте, что на русском языке, — я разумею не тот язык, который изворачивается
теперь в житейском обиходе, и не книжный язык, и не язык, образовавшийся во
время всяких злоупотреблений наших, но тот истинно русский язык, который
незримо носится по всей русской земле, несмотря на чужеземствованье наше в
земле своей, который еще не прикасается к делу жизни нашей, но, однако ж, все
слышат, что он истинно русский язык — на этом языке начальник называется отцом.
Будьте же с ними, как отец с детьми, а отец с детьми не заводит бумажных
переписок и напрямик изъясняется с каждым из них. Так поступая, введете вы
каждого в познанье его должности и сделаете истинно великий подвиг.
А вот вам другой подвиг, которого никто не может совершить, кроме
генерал-губернатора, и который в нынешнее время есть дело даже необходимое, не
только нужное, а именно: ввести дворянство в познанье истинное своего званья.
Сословие это в своем истинно русском ядре прекрасно, несмотря на временно
наросшую чужеземную шелуху. Но дворянство этого еще не слышит. Многие едва-едва
только догадываются, другие пребывают в совершенном об этом невежестве, третьи
берут себе в идеалы дворянства государств иностранных, четвертые даже не задают
себе вопроса: нужно ли на свете дворянство? Если же и находятся между ними
такие, которые имеют об этом какие-нибудь светлые мысли, то мысли эти еще не
раздаются в массах, и масса их не слышит. В последнее время, кроме всего
прочего, восстановился даже в дворянстве некоторый дух недоверия к
правительству. Во время последних европейских возмущений и всякого рода смут
некоторые из злоумышленников старались особенно распустить в нашем дворянстве
слух, будто правительство ищет обессилить их значение и довести их до
ничтожества.
То есть им хотелось заварить в
России какую-то кашу и сумятицу, среди которой можно было бы и самим сыграть
какую-нибудь роль. Расчет был на то, что взаимное спасенье и подозрительность
есть страшная вещь и может со временем произвести действительно разрыв самых
священнейших связей. Но, слава Богу, уже прошли те времена, чтобы несколько
сорванцов могли возмутить целое государство[164]. Проект так и остался фантастическим проектом, тем,
однако ж, не менее искры недоразумений и взаимного недоверья заронились, и я
знаю многих дворян, которые уверены сурьезно, что государь не любит их
сословия, и от этого даже тоскуют. Дело это им разрешите и объявите всю правду,
не скрывая ничего. Скажите, что государь любит это сословие больше всех других,
но любит в его истинно русском значении, — в том прекрасном виде, в каком оно
должно быть по духу самой земли нашей. Да и не может быть иначе. Ему ли не
любить цвет своего народа? а у нас дворянство есть цвет нашего же народа, а не
какое-нибудь пришлое чужеземное сословие. Но следует, чтобы дворянство само
себя показало и определило значенье своего званья, потому что в том виде, в
каком оно теперь, при этом отсутствии единства в общем духе, при этом
разнообразье мыслей, воспитанья, жизни, привычек, при таком сбивчивом образе
понятий о самих себе, никому не могут они подать действительной и полной идеи о
том, что такое в нашей земле дворянство. А оттого никакой мудрец не может
теперь знать, как ему с ними быть. Следует, чтобы дворянство само вступило в
свое истинное и полное значение. И здесь-то вы можете истинно им всем помочь,
потому что, будучи сами русский дворянин и уже понимая высшее значенье нашего
дворянства, вы лучше всех будете в силах это объяснить. Не нужно для этого
много слов, потому что начала всего того, что вы им объявите, у них в груди.
Дворянство наше представляет явленье, точно, необыкновенное. Оно образовалось у
нас совсем иначе, нежели в других землях[165]. Началось оно не насильственным приходом, в качестве
вассалов с войсками, всегдашних оспоривателей верховной власти и вечных
угнетателей сословия низшего; началось оно у нас личными выслугами перед царем,
народом и всей землей, — выслугами, основанными на достоинствах нравственных, а
не на силе. В нашем дворянстве нет гордости какими-нибудь преимуществами своего
сословия, как в других землях; нет спеси немецкого дворянства; никто не
хвастается у нас родом или древностью происхождения, хотя наши дворяне всех
древнее, — хвастаются разве только какие-нибудь англоманы, которые заразились
этим на время, во время проезда через Англию; может быть, только изредка
похвастается кто-нибудь своим предком, и то таким, который сослужил истинно
верную службу царю и земле своей; а похвастайся он плохим предком, на него
выпустят тут же эпиграмму его же собратья дворяне. Одним только позволяет себе
всяк из них похвастаться — это чувством своего нравственного благородства,
которое уже Бог им вложил в грудь. И если дойдет дело до того, чтобы выказать
каким-нибудь поступком это внутреннее высшее благородство, у нас ни один не
отстанет от другого, хотя бы сам был всех хуже и весь зажил в грязи и саже.
Дворянство у нас есть как бы сосуд, в котором заключено это нравственное
благородство, долженствующее разноситься по лицу всей русской земли затем,
чтобы подать понятие всем прочим сословиям, почему сословие высшее называется
цветом народа.
Не скрывайте от них дела,
объясните им всю правду. Зачем заставлять их узнавать то же самое из лживых
иностранных газет и давать сорванцам кружить им головы? Обнаружьте им всю
правду начисто. Скажите им, что Россия, точно, несчастна, что несчастна от
грабительств и неправды, которые до такой наглости еще не возносили рог свой;
что болит сердце у государя так, как никто из них не знает, не слышит и не
может знать.
Когда вы это им скажете, да вслед за этим покажете, что
теперь им всем предстоит сослужить истинно благородную и высокую службу царю, а
именно: так же великодушно, как некогда становились в ряды противу неприятеля,
так же великодушно стать теперь на неприманчивые места и должности, опозоренные
низкими разночинцами, тогда увидите, как встрепенется наше дворянство. Отбою не