Страница 44 из 69
будет от желающих вступить в службу и занять самые невидные места. И,
отслуживши, не потребуют они себе за это ни наград, ни отличий, ни даже
привилегий и преимуществ, довольные тем, что показали высокое внутреннее
преимущество свое. Словом, только покажите им высоту их звания, и вы увидите,
как благородна их природа.
Сим только одним могут возвесть они это сословие в то состояние, в каком
следует ему пребыть, которое, как нарочно, не носит у нас названья ни вольных,
ни рабов, но называется хрестьянами от имени Самого Христа. Все это может
вполне объяснить дворянству генерал-губернатор, если о том помыслит
заблаговременно и войдет сам в полное значенье нашего дворянства. И это будет
вам второй великий подвиг.
А вот вам третий подвиг, которого тоже никто не может сделать, кроме
генерал-губернатора. Все европейские государства теперь болеют необыкновенной
сложностью всяких законов и постановлений. Повсюду заметно одно замечательное
явление, а именно: законы собственно гражданские выступили из пределов и
ворвались в области, им не принадлежащие. С одной стороны, они вторгнулись в
область, состоявшую долго под управлением народных обычаев; с другой стороны,
они вторгнулись в область, долженствующую оставаться вечно под управлением
Церкви[166]. Случилось это не насильственно:
разлив гражданских законов произошел сам собою, встретивши повсюду пустые, себя
не ограждавшие места. Мода подорвала обычаи, уклонение духовенства от прямой
жизни во Христе оставило на произвол все частные отношения каждого человека в
его частном быту. Законы гражданские взяли то и другое, как оставленных сирот,
под свою опеку и оттого только стали так сложны. Сами же по себе они вовсе не
пространны, и если возвратится то, что законным образом должно принадлежать
обычаям, и то, что должно поступить в вечное владение Церкви, тогда их может
заключить только одна книга, которая обнимет одни крупные уклоненья от
общественного порядка и отношенья собственно государственные.
Он уже идет горой, как герой на приступ, и не
глядит вовсе на своего супротивника, хотя бы тот лишился через это последней
своей рубашки, хотя бы он пошел по миру со всей семьей своей. Человеколюбивый
производит теперь бесстыднейшим образом в виду всех жестокое дело и даже им
хвастается, тогда как он устыдился бы и самой мысли о том, если бы служитель
Церкви поставил их обоих лицом ко Христу, а не презренным выгодам личным и если
бы завелось так, как и быть должно, чтобы во всех делах запутанных, казусных,
темных, словом — во всех тех делах, где угрожает проволочка по инстанциям,
мирила человека с человеком Церковь, а не гражданский закон.
В
России есть возможность; в России может это нечувствительно совершиться — не
какими-нибудь нововведениями, переворотами и реформами и даже не заседаньями,
не комитетами, не преньями и не журнальными толками и болтовней; в России может
этому дать начало всякий генерал-губернатор вверенной его управлению области, и
как просто: не чем другим, как только собственной жизнью своей.
Патриархальностью жизни своей и простым образом обращенья со всеми он может
вывести вон моду с ее пустыми этикетами и укрепить те русские обычаи, которые в
самом деле хороши и могут быть применены с пользой к нынешнему быту. Он может
сильно подействовать на то, что отношенья между собою как жителей городов, так
и помещиков станут проще; а уничтоженье этой сложности светских отношений,
какая ныне, уменьшит непременно ссоры и неудовольствия, которые возникнули, как
вихри, между обитателями городов. Так же, как на водворенье обычаев, может
подействовать генерал-губернатор на законное водворенье Церкви в нынешнюю жизнь
русского человека: во-первых, примером собственной жизни, а во-вторых, — самими
мерами, не принудительными и насильственными, но сильнейшими в несколько раз
всяких насильственных.
И если при всем этом обычай так силен, что его трудно бывает
изгладить в продолжение многих лет? Что же, если введется такой обычай,
который основан на разуме, единоустно и единодушно будет признан всеми и
освящен свыше Самим Христом и Его Церковью? Такой обычай пойдет во веки веков,
и не сокрушит его никакая сила, какие бы ни наступили всемирные колебания. Но
этот предмет велик; о нем нужно поговорить умно, а я для того глуп. После,
когда Бог поможет и вразумит меня, может быть, что-нибудь скажу. Работ вам
будет много. Крепитесь и берите твердо должность генерал-губернатора, если
только она будет вам предложена. Вы исполните ее теперь именно так, как
следует, и сообразно тому, чего требует само правительство, то есть — бодрящею,
освежающею силою пронестись по всей области, всех воздвигнуть, всех освежить,
всех настроить, всему дать толчок и обратиться потом в другую губернию затем,
чтобы и там произвести то же. Вы сами увидите, что должность эта непременно
должна быть временная, иначе она не имела бы смысла, потому что внутренний
организм губернии достаточен и полон, и нет надобности в другом управителе,
кроме гражданского губернатора. С Богом же, и не бойтесь ничего! Но, хотя бы
пришлось вам занять и другую должность, руководствуйтесь теми же правилами: не
забывайте нигде, что вы на время. Устрояйте так дела, чтобы они не только при
вас шли хорошо, но и после вас; чтобы не мог ничего сдвинуть ваш преемник, но
вступил бы невольно уже сам в утвержденные вами границы, держася вами данного
законного направления. Христос научит вас, как закалять дело накрепко и навеки.
Будьте отец истинный всем вам подвластным чиновникам и каждому помогите свято и
честно исполнить должность свою. Подавайте братски руку всякому освобождаться
от его собственных пороков и недостатков. Имейте на всех влияние, но влияние
единственно затем, чтобы заставить каждого иметь на самого себя влияние.
Старайтесь также, чтобы не было плача при
расставанье с вами, если бы случилось вам оставлять вашу должность, но чтобы
бодрей и свежей еще глядел каждый вперед, а потому ко дню расставанья копите
все, что хотели бы вы сказать в наставленье каждому: в этот день будут для них
святы все слова ваши, и то, чего бы они не приняли и не исполнили прежде, то
теперь примут и после вас исполнят. Для меня наилучшая минута — время
расставанья с моими друзьями; всяк из друзей моих, кто теперь ни расстается со
мной, расстается весело и светлеет духом. Вам подтвердят это все те, которые
расставались со мною в последнее время. Я даже уверен, что когда буду умирать,
со мной простятся весело все меня любившие: никто из них не заплачет и будет
гораздо светлее духом после моей смерти, чем при жизни моей. Еще скажу вам
слово насчет любви и всеобщего расположения к себе, за которыми многие так
гоняются. Заискивать любви к себе есть незаконное дело и не должно занимать
человека. Смотрите на то — любите ли вы других, а не на то — любят ли вас
другие.[167] Кто требует платежа за любовь
свою, тот подл и далеко не христианин. О, как я благодарен за то, что еще от
детства вселил в меня Бог непонятное мне самому чувство бежать от всяких
неумеренных излияний, даже родственных и дружеских, как от чего-то приторного и
неприятного. Как это верно, что полная любовь не должна принадлежать никому на
земле. Она должна быть передаваема по начальству, и всякий начальник, как
только заметит ее устремленье к себе, должен в ту же минуту обращать ее к
постановленному над ним высшему начальнику, чтобы таким образом добралась она
до своего законного источника, и передал бы ее торжественно в виду всех всеми
любимый царь Самому Богу.
1845
XXIX
Чей удел на земле выше
(Из письма к У.........му)[168]
Никак не могу сказать вам, чей удел на земле выше и кому суждена лучшая
участь. Прежде, когда я был поглупее, я предпочитал одно звание другому, теперь
же вижу, что участь всех равно завидна. Все получат равное воздаяние — как тот,
которому вверен был один талант и он принес на него другой, так и тот, которому
дано было пять талантов и который принес на них другие пять. Даже, я думаю,
участь первого еще лучше, именно оттого, что он не пользовался на земле
известностью и не вкушал очаровательного напитка земной славы, подобно
последнему. Чудна милость Божия, определившая равное воздаяние всякому,
исполнившему честно долг свой, царь ли он или последний нищий. Все они там
уравняются, потому что все внидут в радость Господина своего и будут пребывать
равно в Боге. Конечно, Сам Христос сказал в другом месте:
«В дому Отца Моего обители многи суть»[169];