Страница 52 из 69
человека.
От Крылова вдруг можно перейти к другой стороне нашей поэзии — поэзии
сатирической. У нас у всех много иронии. Она видна в наших пословицах и песнях
и, что всего изумительней, часто там, где видимо страждет душа и не расположена
вовсе к веселости. Глубина этой самобытной иронии еще пред нами не
разоблачилась, потому что, воспитываясь всеми европейскими воспитаньями, мы и
тут отдалились от родного корня. Наклонность к иронии, однако ж, удержалась,
хотя и не в той форме. Трудно найти русского человека, в котором бы не
соединялось вместе с уменьем пред чем-нибудь истинно возблагоговеть — свойство
над чем-нибудь истинно посмеяться. Все наши поэты заключали в себе это
свойство. Державин крупной солью рассыпал его у себя в большей половине од
своих. Оно есть у Пушкина, у Крылова, у князя Вяземского; оно слышно даже у
таких поэтов, которые в характере своем имели нежное, меланхолическое
расположение: у Капниста, у Жуковского, у Карамзина, у князя Долгорукого[245] — оно есть Что-то сродное нам всем.
Естественно, что у нас должны были развиться писатели собственно сатирические.
Уже в то время, когда Ломоносов настраивал свою лиру на высокий лирический лад,
князь Кантемир[246] находил пищу для сатиры и
хлестал ею глупости едва начинавшегося общества. В разные эпохи появлялось у
нас множество сатир, эпиграмм, насмешливых перелицовок наизнанку известнейших
произведений и всякого рода пародий едких, злых, которые останутся, вероятно,
всегда в рукописях и в которых всюду видна большая сила. Стоит вспомнить
пародии князя Горчакова[247], сатиру на
литераторов Воейкова «Дом сумасшедших»[248] и
талантливые пародии Михаила Дмитриева[249],
где желчь Ювенала соединилась с каким-то особенным славянским добродушием. Но
сатира скоро попросила себе поприща обширнейшего и перешла в драму. Театр
начался у нас так же, как и повсюду, сначала подражаньями; потом стали
пробиваться черты оригинальные. В трагедии явились нравственная сила и незнанье
человека под условием взятой эпохи и века; в комедии — легкие насмешки над
смешными сторонами общества, без взгляда в душу человека. Имена Озерова,
Княжнина, Капниста, князя Шаховского, Хмельницкого, Загоскина, А. Писарева
помнятся с уваженьем; но все это побледнело перед двумя яркими произведениями:
перед комедиями Фонвизина «Недоросль» и Грибоедова «Горе от ума», которых
весьма остроумно назвал князь Вяземский двумя современными трагедиями. В них
уже не легкие насмешки над смешными сторонами общества, но раны и болезни
нашего общества, тяжелые злоупотребленья внутренние, которые беспощадной силой
иронии выставлены в очевидности потрясающей. Обе комедии взяли две разные
эпохи. Одна поразила болезни от непросвещения, другая — от дурно понятого
просвещенья.
Комедия Фонвизина поражает огрубелое зверство человека, происшедшее от
долгого, бесчувственного, не потрясаемого застоя в отдаленных углах и
захолустьях России. Она выставила так страшно эту кору огрубенья, что в ней
почти не узнаешь русского человека. Кто может узнать что-нибудь русское в этом
злобном существе, исполненном тиранства, какова Простакова, мучительница
крестьян, мужа и всего, кроме своего сына? А между тем чувствуешь, что нигде в
другой земле, ни во Франции, ни в Англии, не могло образоваться такое существо.
Эта безумная любовь к своему детищу есть наша сильная русская любовь, которая в
человеке, потерявшем свое достоинство, выразилась в таком извращенном виде, в
таком чудном соединении с тиранством, — так что, чем более она любит свое дитя,
тем более ненавидит все, что не есть ее дитя. Потом характер Скотинина — другой
тип огрубения. Его неуклюжая природа, не получив на свою долю никаких сильных и
неистовых страстей, обратилась в какую-то более спокойную, в своем роде
художественную любовь к скотине наместо человека: свиньи сделались для него то
же, что для любителя искусств картинная галерея. Потом супруг Простаковой —
несчастное, убитое существо, в котором и те слабые силы, какие держались,
забиты понуканьями жены, — полное притупленье всего! Наконец, сам Митрофан,
который, ничего не заключая злобного в своей природе, не имея желанья наносить
кому-либо несчастье, становится нечувствительно, с помощью угождений и
баловства, тираном всех, и всего более тех, которые его сильней любят, то есть
матери и няньки, так что наносить им оскорбление — сделалось ему уже
наслажденьем. Словом — лица эти как бы уже не русские; трудно даже и узнать в
них русские качества, исключая только разве одну Еремеевну да отставного
солдата. С ужасом слышишь, что уже на них не подействуешь ни влиянием Церкви,
ни обычаями старины, от которых удержалось в них одно пошлое, и только одному
железному закону здесь место. Все в этой комедии кажется чудовищной карикатурой
на русское. А между тем нет ничего в ней карикатурного: все взято живьем с
природы и проверено знаньем души. Это те неотразимо-страшные идеалы огрубения,
до которых может достигнуть только один человек русской земли, а не другого
народа.
Комедия Грибоедова взяла другое время общества — выставила болезни от дурно
понятого просвещения, от принятия глупых светских мелочей наместо главного, —
словом, взяла донкишотскую сторону нашего европейского образования,
несвязавшуюся смесь обычаев, сделавшую русских ни русскими, ни иностранцами.
Тип Фамусова так же глубоко постигнут, как и Простаковой. Так же наивно, как
хвастается Простакова своим невежеством, он хвастается полупросвещеньем, как
собственным, так и всего того сословия, к которому принадлежит: хвастается тем,
что московские девицы верхние выводят нотки, словечка два не скажут, всё с
ужимкой; что дверь у него отперта для всех, как званых, так и незваных,
особенно для иностранных; что канцелярия у него набита ничего не делающей
родней. Он и благопристойный степенный человек, и волокита, и читает мораль, и
мастер так пообедать, что в три дня не сварится. Он даже вольнодумец, если
соберется с подобными себе стариками, и в то же время готов не допустить на
выстрел к столицам молодых вольнодумцев, именем которых честит всех, кто не
подчинился принятым светским обычаям их общества. В существе своем это одно из
тех выветрившихся лиц, в которых, при всем их светском comme il faut, не
осталось ровно ничего, которые своим пребываньем в столице и службой так же
вредны обществу, как другие ему вредны своею неслужбой и огрубелым пребываньем
в деревне. Вредны, во-первых, собственным именьям своим — тем, что, предавши их
в руки наемников и управителей, требуя от них только денег для своих балов и
обедов, званых и незваных, они разрушили истинно законные узы, связывавшие
помещиков с крестьянами; вредны, во-вторых, на служащем поприще — тем, что,
доставляя места одним только ничего не делающим родственникам своим, отняли у
государства истинных дельцов и отвадили охоту служить у честного человека;
вредны, наконец, в-третьих, духу правительства своей двусмысленной жизнью —
тем, что, под личиною усердия к царю и благонамеренности, требуя поддельной
нравственности от молодых людей и развратничая в то же время сами, возбудили
негодованье молодежи, неуваженье к старости и заслугам и наклонность к
вольнодумству действительному у тех, которые имеют некрепкие головы и способны
вдаваться в крайности.
Не меньше замечательный также тип
и старуха Хлёстова, жалкая смесь пошлости двух веков, удержавшая из старинных
времен только одно пошлое, с притязаньями на уваженье от нового поколенья, с
требованьями почтенья к себе от тех самых людей, которых сама презирает,
готовая выбранить вслух и встречного и поперечного за то только, что не так к
ней сел или перед нею оборотился, ни к чему не — питающая никакой любви и
никакого уваженья, но покровительница арапчонок, мосек и людей вроде Молчалина,
— словом, старуха дрянь в полном смысле этого слова. Сам Молчалин — тоже
замечательный тип. Метко схвачено это лицо, безмолвное, низкое, покамест
тихомолком пробирающееся в люди, но в котором, по словам Чацкого, готовится
будущий Загорецкий. Такое скопище уродов общества, из которых каждый
окарикатурил какое-нибудь мненье, правило, мысль, извративши по-своему законный