Страница 3 из 7
Нам же Господь пожаловал огонь в услужение" и т. д. Кроме того, марзпан Вежан Бузмир обращается к нему как "к сыну". Этот элемент христианского священнического этикета в данном случае имеет то значение, что агиограф признавал в Евстафии прежде всего перса, не грузина.
Существует мнение, что окончательное обращение Евстафия в христианство в Картли означало его "огрузинивание". Такая эволюция самосознания иноплеменников в Грузии, как и в других этноконфессиональных общностях, исторически подтверждается, и об ее закономерностях мы выше уже говорили. Действительно, одной из причин неприятия Евстафием "веры иудеев" было непонимание им их языка.
Следовательно, перс Евстафий—Гиробандак должен был знать богослужебный язык (в контексте данного жития — грузинский) принимаемой им религии. Здесь явно звучат отголоски одного из главных предписаний паулинизма, учения "Христа у язычников" (Рим. XV, 16; I Кор XIV, 2—39).
Но в данном конкретном случае мы имеем дело с фактом вступления Гиробандака—Евстафия лишь в конфессиональную общность с грузинами (картлийцами). Он говорит о своем приобщении не к грузинам, а к "христианскому миру", выразительно названному в оригинале "христианети", что, безусловно, было местным выражением византийской идеи "христианской империи" — ImperiumChristianorum.
Исследователи текста "Страстей св. Евстафия Мцхетского", естественно, уделяли особое внимание тем письменным памятникам древности, на основании которых аноним создал систему взглядов своего героя. Ныне уже можно считать выясненным, что он пользовался такими трудами поздней античности, которые могли быть направлены в защиту основ христианства, в частности, в борьбе с маздеизмом, наиболее активным его соперником в Закавказье в раннем средневековье, несущим реальную опасность этнокультурного вырождения местных народов.
Известно, что для обоснования пропаганды своих взглядов грузинский автор широко использовал "Апологию" популярного афинского философа II в. н. э. Аристида. Современный исследователь Б. И. Киланава считает, что составитель жизнеописания Евстафия апеллировал также к труду раннехристианского апологета Татиана "Диетессарон". В доказательство автор приводит отсутствие евангельских рецепций в монологах Евстафия (точнее, автора мартиролога)
, в которых, как и в сочинении Татиана, нет упоминания о "детстве Христа"; кроме того, в грузинском мартирологе "земная деятельность" Христа завершается "очищением" Иерусалимского храма, и этим он напоминает аналогичный пассаж из "Диетессарона"; сюда же исследователь относит общие для грузинского произведения и труда Татиана рассказы о "воскресении" и "вознесении" Христа, а также о деяниях апостолов.
Не лишено убедительности и высказывание Киланава о следах в труде грузинского анонима известного в древности сочинения под названием "Учение двенадцати апостолов" ("Дидахе"), которое "применялось в церковных школах на Востоке".
Вместе с тем Киланава не всегда последователен в определении места названных литературных памятников в развитии сюжета "Страстей св. Евстафия Мцхетского". Решая вопрос о связи грузинского произведения с раннехристианской литературой и поздней античной философией, автор считает, что тем самым выявляются его "источники". В действительности составитель описания подвигов Евстафия не мог пользоваться какими-либо источниками.
Их просто могло не быть, если не признать реальным допущенное нами предположение о существовании в устной традиции грузин рассказов об Евстафии, которыми только и мог пользоваться автор жития.
Аноним сам создавал источник, и не только для биографии охристианившегося маздеиста перса, но и для понимания культурной и политической ситуации своего времени в одном из ареалов восточного христианства. Все, о чем он писал, было непосредственным отражением в его сознании общественной ситуации, сложившейся в Грузии ко второй половине VI в. Этой цели служил и отбор им тех философских и богословских произведений, посредством которых он отразил взгляды своего героя, а через него и общественное мнение той среды, которую он представлял и идеи которой он выражал.
В художественном отношении "Страсти св. Евстафия Мцхетского" уступают другим произведениям раннесредневековой грузинской агиографии ["Мученичество Шушаник" Якоба Цуртавели (V в.), анонимное "Мученичество девяти отроков колайских", время создания которого не поддается точному определению; "Мученичество Або Тбилисского", Иоанна Сабанис-дзе (VIII в.)
; анонимное "Мученичество Константа Грузина" (IX в.); "Житие Григория Хандзтийского" Георгия Мерчуле (X в.) и др.].
В заключение несколько замечаний к переводу. В основу нашей публикации положен текст по списку X в., напечатанный в "Памятниках древнегрузинской агиографической литературы" (Тбилиси, 1963. Т. I. С. 30 - 45). Список относится к тому периоду истории древнегрузинской литературы, когда метафрасная традиция еще не успела сколько-нибудь глубоко вмешаться в архетипы письменных произведений, и потому переписчики так или иначе проявляли, можно сказать, добросовестное отношение к переписываемым материалам.
Язык "Страстей св. Евстафия Мцхетского" архаичен, но не отличается особой сложностью, что обусловлено главным образом его предназначением для церковного чтения пастве, состоящей преимущественно из демократических слоев населения. Оригинал содержит немало омертвевшей лексики и даже грамматических конструкций. Особые трудности представляет для перевода лексика терминологического характера, формально она нередко звучит современно, в чем и состоит сложность выявления древнего смыслового значения отдельных терминов.
В качестве примеров можно привести следующие.
Слово "сопели" (в современном значении "деревня", "село") применительно к периоду составления жизнеописания Евстафия одновременно значило и "страна": "соплиса Спарсетисаса" — "страны Персидской" и т. д.
Термин "хелмципе", современный грузинскому "царь", в тексте жизнеописания Евстафия, как и вообще в древнегрузинском, значил "главарь", "власть имущий", "повелитель"; в качестве русского эквивалента мы подобрали слово "государь" в значении "князь" (говоря сегодняшним языком — "администратор").
В оригинальном варианте мы оставили термин "мамасахлиси", буквальное значение которого "отец дома" ("домовладыка"; ср. армянское "танутер" — "домовладыка"); примерно такому значению - "хозяин дома" — этот термин соответствует в русском синодальном переводе Нового завета (Матф. XXIV, 43).
По совету М. С. Чхартишвили, любезно сверившей публикуемый нами перевод с оригиналом, словом "сановники" ("царские сановники") мы перевели древнегрузинский социальный термин "сепецули", обозначавший "люди, принадлежащие царскому роду".
В тексте, где говорится о воскресении Христа, упоминаются две последовательницы Спасителя — "Мария и Магдалина" (груз. "Магдалинели"). В данном случае следует иметь в виду, что мироносица Мария Магдалина по небрежности переписчика жития Евстафия Мцхетского названа без имени. В оригинале должен был быть перифраз новозаветного текста: "Между ними были Мария Магдалина и Мария, мать Иакова и Иосии" и т. д. (Матф. XXVII, 56).
Требует разъяснения перевод масдарной формы слова "маг" — "могуоба"; нам пришлось прибегнуть к синониму "волхование": грузинскому "могуи" ("маг") в словарях XIX в., составленных в архаическом ключе, соответствует "волхв".
И наконец, об иранском имени Евстафия—Гиробандак. Примечательно, что в грузинской антропонимии, богатой заимствованиями из художественных произведений всех эпох, а также из иранского культурного мира на всех этапах исторических связей с ним грузинского народа, это имя не получило распространения. Видно, что христианское имя Евстафий и обаяние образа его первого носителя в сознании средневекового грузина основательно вытеснило дохристианское имя перса Гиробандака.
Последнее, как установлено, значит "раб, принадлежащий Гуру". Следует полагать, что именно в противовес этому значению иранского антропонима герою было дано ставшее именем, популярным в грузинской антропонимии вплоть до наших дней, христианское прозвище Евстафий— "Стойкий".