Страница 14 из 36
Жестоковыйному Израилю необходимо было увидеть воду, потекшую из скалы, о которую ударил Моисей, чтоб поверить, что Бог изведет народ свой из земли Египетской, не оставит его в пустыне без воды. Вода, которую они исчерпали из колодцев в земле Египетской и которую пили они и скот их, не была чудом постоянного промысла Божия о людях, потому что «так было», ибо появившийся на земле человек застал физические законы уже утвердившимися в своем данном им Богом порядке. Ибо сначала «Источник… исхождаше из земли и напаяше все лице земли, а потом уже созда Бог человека, персть (взем) от земли…» (Быт. 2, 7–8). Поэтому, когда Богу угодно возбуждать веру в людях, Он творит чудеса, т. е. являет такие действия, порядок которых выходит из числа порядков, признанных людьми обычными. В сущности же, так называемые обычные явления ничем не отличаются от чудес, т. к. вообще всякое бытие есть продолжающееся чудо и не воспринимается естественным человеком
90
как чудо только потому, что его неспособность к вневременному восприятию мешает ему воспринимать прошедшее одновременно с настоящим, поэтому это настоящее и теряет для него характер чудесности, присущей прошедшему. Вода, силою Божиею изведенная из скалы Моисеем, есть та же обыкновенная питьевая вода, к которой привыкли люди. Вся разница заключается только в том, что как потек источник, исходящий из земли до сотворения человека, человек видеть не мог — здесь же в пустыне люди увидали. А те, которые не присутствовали при чуде, совершенном через Моисея, но которые пили из источника, конечно, пили как из источника чудесного, т. к. начало чуда и действие его, т. е. текущая в тот
Освящение иконы «Богоматерь Страстная» в русском приходе в Париже (август 1941 г.). О. Димитрий сидит между о. Александром Чеканом и Ю.П. Казачкиным
момент вода, не растянуты временем до раздробления начала от продолжающего действия. Продолжающее действие чуда остается чудом для вневременного, благодатного восприятия, ведущего свое начало от вечного Бога, у которого 1000 лет как один день и который не есть в прошедшем, или настоящем, или будущем, а только в настоящем, не имеющем ни начала, ни предела в будущем, который сам о себе засвидетельствовал, говоря: «Азъ есмь Сый» (Исх. 3, 14).
.
Переписка
«Дорогой отец Димитрий, — писал Н.А. Бердяев. — Меня очень тронуло Ваше письмо. Я привык к тому, что меня часто плохо понимают и бывают невнимательны к моей мысли. Отрадно было услыхать обратное, отклик на некоторые свои заветные мысли. А я высказал свою заветную мысль, хотя слишком кратко и, наряду с более раскрытыми мыслями, вторичного значения»[52].
Особая душевная чуткость и способность к глубокому пониманию мысли собеседника, отмеченные в этом письме Николаем Александровичем, подтверждаются многочисленными свидетельствами, из которых наиболее ярким являются собственно письма о. Димитрия, в которых он отвечает на переживания близких и делится своим мыслями.
Ниже приводятся фрагменты из переписки о. Димитрия с разными лицами в 30–40-е гг.
Письма Дмитрия Клепинина к С.С. Шидловской
1 июля 1930 г. — 25 марта 1931 г.
Примечание Софьи Сергеевны
Вернувшись из Америки, Дима говорил со мной о своей любви ко мне. Я просила его подождать, чтобы я смогла проверить себя. Уехала я в летний лагерь РСХД, которым заведовала, и Дима писал мне.
Осенью 1930 г. я опять встретилась с Никитой Куломзиным, с которым была дружба с детства. А он неожиданно получил место в Африке и уехал туда. Все было неясно. Я чувствовала себя очень виноватой перед Димой, а ему было очень тяжело, и душевно и материально, и здоровье его было плохо.
1.7. 1930
Дорогая Соня!
Сегодня у меня праздник — Ваше письмо. Большое спасибо! Все последние дни жил одной мыслью получить его
93
и узнать, что с Вами все О. К. Сегодня я ночевал не дома и, придя домой, не нашел Вашего письма, и от этого скис и не хотел браться за работу, но, пересилив себя, вышел из дому в типографию, и внизу у консьержа получил Ваше письмо, которое было моей наградой за преодоление кисельности.
Я рад, что знаю, когда Вы молитесь, буду стараться молиться в то же время, а если не смогу, то где застанет меня этот час.
По случаю 1 августа, хоть на меня не напали коммунисты, но напали родственники, у которых ночевал, и потребовали ключи обратно за позднее возвращение домой.
Очутившись за дверью, я очень обрадовался своей свободе. Т. о., я опять буду у себя дома пока один, в этом чувствую острую нужду — быть в тишине. Буду ходить в типографию раз в два дня и забирать советские газеты для прочитывания и выборки мест, относящихся к религиозным гонениям[53]. Когда брат вернется из Англии (дней через десять), то буду стараться поехать к Вам. Мысль о Вашем свободном дне Вы у меня перехватили. Я не решался предложить этот план. Если Вам удастся так устроить, то we will have a great time.
А сейчас, если Вы мне будете писать, то Вы не знаете, какую радость мне принесете и как меня этим поддержите. Пишите хотя бы два слова, но чтобы я знал, что с Вами все хорошо, или чтобы я знал, какие у Вас трудности, и я буду молиться о каждом конкретном случае. И хотя я знаю свою духовную бедность, но верю, что Бог радуется молитве грешных людей еще более, чем праведных. Много говорю Богу о себе и не делаю. Поэтому мне легче молиться за близких. Я очень дорожу Вашей внутренней свободной волей и тем, что Вам внушит Бог. Я так и буду считать, что Вы находитесь в духовном Retreat, и потому буду рад и успокоен, если будете писать о самом несущественном и внешнем. И к тому же я знаю, как мало у Вас времени. Но я рад, что первое письмо
94
Ваше было не внешнее, и кроме моей радости, что все хорошо, оно дало мне очень-очень много, но дальше я не буду огорчаться, если Вы мне будете писать два слова на открытке, это будет для меня тем, чем я буду жить. В каждом письме я буду вкладывать открытку с моим адресом, и это Вам облегчит, т. о., технически процесс писания.
Я рад, что о. Александр[54] так подошел к лагерной жизни. Я его очень люблю. Рад также за Анну Федоровну[55], т. к. мне всегда казалось, что она сильно портит работу. Впрочем, я не участвовал так близко в педагогической работе, мое дело было кадильное и камертонное.
(Конец письма утерян)
28.7. 30
Дорогая Соня!
Вот наконец пишу Вам. Только сегодня установился мой образ жизни, и я могу спокойно написать Вам и этим открыть возможность получать утешение переписываться с Вами, если у Вас есть возможность вообще писать.
Моя работа заключается в чтении советских газет с выборкой мест, относящихся к религии. Из этого материала составляется журнал на английском языке, который издается моим братом. Нина Николаевна и Соня[56] уехали вчера, и мы с братом живем вдвоем, т. о., я, наверно, буду один дома большую часть дня, чему очень рад. Я не знаю, когда начнется моя вторая работа в типографии, которая будет посылать меня с разными поручениями. В зависимости от этого я хочу сообразить, когда мне приехать к Вам в лагерь, если это вообще удобно. Во всяком случае, в ближайшие две недели я должен быть здесь, пока брат съездит в Англию. Напишите мне, как бы Вам лично было бы удобно в смысле моего приезда.
Каждый вечер я ясно себе представляю, что Вы делаете, Ваш обход с длинным электрическим фонарем по палаткам и комнатам девочек и приказания ложиться спать.
95
Мой балкон обращен к северу, и я могу себе представить то направление, в котором лежат ваши края, юг — юго-запад. Когда не облачно, а звезды, тогда расстояние кажется ближе, т. к. те же звезды у Вас над головой. Все у Вас спят, когда я думаю о Ваших краях. В вечерней молитве прошу Бога, чтобы Он Вам помог справиться с Вашими заботами и быть веселой и здоровой, и тогда все будет менее казаться страшным. Но думаю, что Вам с каждым годом легче с этой оравой. Я тоже молюсь своей немощной молитвой, чтобы Вы правильно решили нашу с Вами задачу. Об этом мне как-то радостно и легко молиться, и в этом нахожу утешение, зная, как это важно и существенно. Я очень верю в силу молитвы о близких. Больше, чем в силу молитвы за себя. Молитва есть проникновение в ту область, где нет обособленности личностей, а где мы предстоим перед Богом как нечто целое. Где чувства и мысли одних слагаются с чувствами и мыслями других. Я рад, что теперь у меня есть возможность делать то, что среди Ваших забот Вам делать трудно, т. к. Ваш ум занят ими неизбежно.