Страница 26 из 36
163
ческому пути, так трагически закончившемуся. А какие чудные письма писал он ей из своего заточения, как утешал ее, как нуждался в молитве. Да, несомненно, она скрасила его одинокую жизнь и в самом заточении, и, умирая, он благословлял ее имя и ей поручал двух своих малюток.
В пастырском отношении Господь судил о. Димитрию получить приход необычный, особенный и, скажу, очень трудный. Во главе прихода стояла известная монахиня мать Мария, увы, теперь заточенная, человек огромной энергии, с широким размахом воли, не всегда укладывавшимся в рамки церковной дисциплины. На этой почве возникали уже не раз конфликты с бывшими настоятелями. Признаюсь, не без тревоги я назначал его на это место. Как он, молодой и неопытный, будет налаживать с нею свои отношения, думалось мне. Своею сильной личностью она совсем заслонит, затмит этого скромного и смиренного батюшку. И тут я, к моему великому утешению, очень ошибся. Через некоторое время я узнаю, что между о. Димитрием и матерью Марией устанавливается прочный дружественный контакт. Я был, конечно, страшно рад. На чем покоился этот контакт? На взаимном понимании, на взаимном уважении и еще на одном редком качестве, которым Господь щедро одарил о. Димитрия, — на его полном самоотречении и полном отсутствии житейского самолюбия.
Он был как-то совсем не чувствительным к этому самолюбию, и эта высокая, очень редкая христианская черта делала его неуязвимым и непобедимым; она как магнит притягивала к нему сердца людей, и скоро он, молодой иерей, становится любимым и популярным духовником для наиболее трудной части нашей паствы, для интеллигенции, которая потянулась к нему, потому что от него веяло духом Христовым, потому что почувствовала в нем Христов образ, ту воду живую, которой так жаждут души человеческие и без которой они так страдают, засыхают.
164
Эта высокая христианская добродетель самоотречения особенно ярко проявилась в нем в последние дни его жизни на свободе, перед самым его арестом. Сначала была арестована только мать Мария, но он добровольно счел нужным заявить, что он во всем солидарен с ней. Никто от него не требовал такого заявления, да оно, по существу, было не совсем правильно. Мать Мария, по экспансивности своего характера, часто была неосторожна в своих словах и позволяла себе резкие выражения по адресу немцев, отец же Димитрий, всегда ровный и спокойный, к тому же священник, конечно, таких резких выражений никогда не употреблял и, однако, после ареста матери Марии во всем солидаризировался с нею и принял на себя ответственность за все ее слова и деяния. Что это такое? Не донкихотство ли? Или самоотверженное желание разделить ее участь, не оставить ее одну в трудную минуту? Думаю, последнее. Но в таком случае какая высота самоотречения, какой подвиг пастырского самоотвержения! Тут во всей своей красоте, во всем величии сказалась душа доброго пастыря о. Димитрия, положившего жизнь свою за други своя. Да помянет его Господь во Царствии Своем
Протоиерей В.В. Зеньковский[120] Мои воспоминания об о. Димитрии Клепинине
Я знал о. Димитрия с начала 1922 г., когда в Белграде, где я тогда был профессором, образовался кружок (религиозно-философский), в центре которого стояла семья Зерновых. Собственно, до лета 1922 г. в кружке постоянных участников было всего 7, но оба брата Клепинина (старший — Николай и младший — Димитрий) уже тогда были знакомы мне… Когда кружок разросся, в него вошел, как постоянный член, старший Клепинин. Я стал изредка посещать семью Клепи-
165
ниных и здесь узнал достаточно близко Софью Александровну Клепинину (мать) и изредка встречал отца, Андрея Николаевича (он служил где-то в провинции). Тут же узнал Димитрия, которого все звали тогда Димой. Ему было, вероятно, лет 16–17, но он производил впечатление мальчика несколько отсталого, медленно соображающего. Впечатление он оставлял исключительно приятное — это был симпатичный, несколько застенчивый, малоговорливый, но очень добрый, кроткий и искренний мальчик.
…Незадолго до того как я переехал в Прагу, скончалась Софья Александровна Клепинина. Все члены кружка были на похоронах ее, все провожали тело на кладбище. Был
Димитрий Клепинин и В.В. Зеньковский (стоят). Сидят: А.С. Четверикова, С.С. Шидловская, М.М. Зернова и др. Лето 1935 г.
и я, — и в дружной, высокоинтеллигентной семье Клепининых сразу что-то основное оборвалось.
Я уехал в Прагу, и среди частых писем, которые писала дорогая мне белградская молодежь, время от времени приходили и письма от Димы. Очень хорошо помню его несколько неуклюжий почерк с очень большими буквами; письмо всегда бывало краткое, но — странное дело — всегда бывало одним из самых содержательных. Зависело это от того, что в своем кратком письме Дима обычно писал не ординарные фразы, а две-три из своих мыслей или переживаний, и всегда это бывало так глубоко, неожиданно, всегда так подлинно, ибо исходило из самого нутра, что эти письма выделялись очень резко и запоминались мне.
Прошло еще 2 года. В Париже возник Богословский институт, и в него, среди других, попал Дима, среднее образование было закончено им в Константинополе. По своему чрезвычайно общительному, веселому и доброму характеру Дима Клепинин был всеобщим любимцем. Он хорошо пел, учился средне, но и тогда, в институте, обращал на себя внимание присущий ему вдумчивостью и глубиной. А еще больше — своим своеобразием; в нем все было подлинное, настоящее. Вот уж о нем поистине можно было сказать: Mon verre est petit, mais je bois dans mon verre[121].
Это впечатление «малости» и «оригинальности» бывало всегда первым, а скромность, добродушие, укрывавшие личность Димы, как будто его укрепляли. Но всегда, всегда, если вспыхивал разговор с Димой, сразу становилось ясно — «малость» и скромность были просто внешней формой.
Как студент, Дима отличался медленностью работы, как будто ему не давалось легко учение, но, вместе с тем, его отличала серьезность его богословских интересов.
По окончании института перед Димой встал вопрос о священстве, которого он жаждал всей душой, но перед священством встал вопрос о женитьбе. Много потерпел искренних
167
и напрасных терзаний Дима, прежде чем женился, — но когда он наконец женился, перед ним сразу открылась возможность священства. В году между окончанием Института и священством (если не ошибаюсь, протекло 7 лет) Диме приходилось много и тяжело работать. Довольно много в этот же период времени он служил в храме РСХД певчим и псаломщиком. Почти каждое лето он ездил работать в летние лагеря (девочек), где был всеобщим любимцем по легкости характера, незлобивости и добродушию, по чрезвычайной услужливости и ответственности.
Наконец, Дима стал священником, в той же церкви РСХД. Служил он первое время очень медленно, всегда боясь быть неточным. Он не терпел скопления людей в алтаре — это ему мешало сосредоточиться, убедительно просил меня (я тогда был старостой церкви) приносить просфоры один раз перед проскомидией, другой раз — перед самой Херувимской. Все, что могло поколебать его внимание, он тщательно устранял. Его медлительность, его крайняя чувствительность ко внешней обстановке вытекали у него из очень глубокого корня — из потребности сосредоточиться перед Престолом. Мне запомнились его проповеди — краткие, состоящие из одной-двух мыслей, но шедшие от глубины души. И проповеди произносились им из того сакраментального подъема, в котором он пребывал. Очень скоро о нем стали говорить как о прекрасном исповеднике. Мне пришлось всего раза два исповедоваться у о. Димитрия, но обе исповеди оставили след в памяти и в сердце: его наставления дышали духовной проницательностью. И как в юности, так и теперь, в священстве, он был скуп на слова, но вкладывал в слова то, что чувствовал. Вспомнил я и то, что всегда, когда предстояло помолиться о ком-либо больном, он перед соответственным молением выходил из алтаря и говорил два слова молящимся, прося их вместе с ним помолиться о больном.
168
Очень скоро он получил самостоятельной приход, настоятелем в церкви Покрова Богородицы на рю Лурмель, и его пастырские дары развернулись во всей силе. Несколько его духовных детей по церкви на Оливье-де-Серр не захотели с ним расстаться и перешли с ним на рю Лурмель. Хотя до этого о. Димитрий бедствовал чрезвычайно (особенно больно было видеть его убогую обстановку, когда родилась девочка), но переселение на рю Лурмель в первое время не улучшило его положения. Большая комната, предоставленная о. Димитрию, не могла, конечно, идти в сравнение с малой комнатушкой, в какой он раньше жил, но, кроме этого, его положение материально было действительно тяжелым. Но это нисколько не понижало пастырское рвение о. Димитрия — наоборот, оно разрасталось в нем с необыкновенной силой, его имя стало уже многими произноситься с особым уважением к нему. Помню, как митрополит Евлогий мне сказал однажды (это было в 1941 г.): «О. Димитрий, хоть и молодой священник, а замечательный духовник, и я от многих, многих знаю об этом».