Страница 3 из 36
Желая украсить службы, мать Мария вышивала и праздничные облачения для о. Димитрия. К.В. Мочульский вспоминает пасхальную заутреню 1940 г.:
«Мать сшила для о. Димитрия пасхальное облачение, из тонкого белого шелка, — никаких украшений, только на фелони красным шелком вышита монограмма: “Иисус Христос, Альфа и Омега”. Город был погружен во мрак, по ночам завывали сирены. Крестный ход с хоругвиями и иконами пересек темный двор и остановился у дверей дома. О. Димитрий трижды громко постучал. Двери распахнулись. После темноты — ослепительный свет. Море горящих свечей. <…> О. Димитрий не ходит, а летает по зале. Его белое легкое облачение взвивается крыльями. Он “веселится о Господе”. Звонким, ликующим, победным голосом восклицает: “Христос воскресе!” На пути его расступается толпа, волнуются огоньки свеч, переливается радостный гул: “Воистину воскресе!” А он, уже у престола, произносит краткую ектинью и снова устремляется в толпу — белый, сияющий, окрыленный, с огненными розами в руке. Мне кажется, что он похож на ангела, отвалившего камень от Гроба. Мать Мария стоит у престола, горящая свеча снизу освещает ее лицо. Глаза у нее заплаканные и счастливые. <…> Оставшиеся идут в церковь на литургию. Все причащаются. О. Димитрий читает торжественно: “В начале бе Слово, и Слово бе к Богу и Бог бе Слово…” За тонкими стенами убогой церкви-гаража — тьма войны, тьма страшной весны 1940 г. А в церкви, в белом райском свете звучат непреложные слова: “И свет во тьме светит, и тьма его не объят”»[20].
Это была последняя Пасха перед оккупацией Парижа, вслед за которой последовали трагические дни мая и июня 1940 г. Задержанных русских отправляли в Компьеньский[21]
22
концлагерь. На Лурмель был организован «Комитет помощи заключенным лагеря Компьень», который, с разрешения о. Димитрия отправлял в лагерь продовольственные посылки от имени лурмельской церкви. В лурмельской церкви регулярно служились молебны о спасении России.
К июлю 1942 г., в связи с усилением гонений на евреев, свидетельство о крещении стало играть решающую роль в определении их участи, становилось своего рода «охранной грамотой». О. Димитрий решил выдавать такие свидетельства. По его убеждениям, сам Спаситель поступил бы таким же образом при такой нужде[22]. Вскоре в картотеке о. Димитрия появились сведения приблизительно о восьмидесяти новых «прихожанах». О. Димитрий различал в каждом случае тех, кому это свидетельство было необходимо для спасения от преследований, и тех, кто искренно желал принять православную веру. Первым он выдавал свидетельство о принадлежности к лурмельскому приходу, вторых же тщательно готовил к крещению[23].
О том, с какой непреклонностью и бесстрашием действовал о. Димитрий, свидетельствует его ответ на однажды поступившее на Лурмель из епархиального управления требование списков новокрещенных:
«В ответ на Ваше предложение предоставить Вам списки новокрещенных, начиная с 1940 г., я позволю себе ответить, что все те, которые, — независимо от внешних побуждений, — приняли у меня крещение, тем самым являются моими духовными детьми и находятся под моей прямой опекой. Ваш запрос мог быть вызван исключительно давлением извне и продиктован Вам по соображениям полицейского характера.
Ввиду этого я вынужден отказаться дать запрашиваемые сведения»[24].
В 1942 г. положение ухудшилось и стало необходимо срочно находить убежища, главным образом для жен и детей уже арестованных евреев. Лурмель становится таким при-
23
ютом, где многих удалось спрятать в общежитии и даже часовне храма. О. Димитрий уступил свою комнату еврейскому семейству. «Эти несчастные, — мои духовные дети, — говорил он. — Церковь во все времена была убежищем для жертв варварства».
Мученичество
И, неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа.
Ин. 19, 17
8 февраля 1943 г. гестапо нагрянуло на Лурмель. В результате обыска в кармане Юры Скобцова была обнаружена записка одной женщины-еврейки, которой Юра доставлял пищу. Письмо было на имя о. Димитрия и содержало просьбу выписать удостоверение о крещении.
Гестаповцы отобрали удостоверение личности о. Димитрия и С.В. Медведевой, приказав им на следующее утро явиться в гестапо. Юра был увезен как заложник. Эсэсовец Гофман, производивший обыск, объявил, что Юра будет освобожден, когда в гестапо явится сама мать Мария, которая в тот день отсутствовала в Париже.
На следующий день, сознавая, что может означать его вызов в гестапо, о. Димитрий встал на заре и отслужил литургию — последнюю, которую ему было дано отслужить на свободе. Евхаристия в это прощальное утро была совершена в приделе, который некогда устроил сам о. Димитрий и в котором он очень любил служить. Эта так называемая «малая церковь» была посвящена им священномученику Филиппу, митрополиту Московскому. Теперь проявилась вся уместность этого посвящения: святитель Филипп был замучен по повелению Ивана Грозного за то, что осмелился открыто осудить жестокие действия своего государя.
Сразу после службы он отправился с С.В. Медведевой в штаб гестапо.
О. Димитрия допрашивали в продолжение четырех часов. Позже, на Лурмель, Гофман рассказывал, как о. Димитрию предлагали свободу при условии, что он впредь не будет
25
помогать евреям. Он показал свой наперсный крест с изображением Распятия: «А этого Еврея вы знаете?» Ему ответили ударом по лицу. «Ваш поп сам себя погубил, — заметил Гофман. — Он твердит, что, если его освободят, он будет поступать так же, как и прежде»[25].
Мать Мария позднее сама пришла в гестапо, но Юру не освободили. Не освободили его и тогда, когда в гестапо, несколько дней спустя (16 февраля), явился Ф.Т. Пьянов, который сразу же был арестован. Кроме того, были схвачены Ю.П. Казачкин[26] и А.А. Висковский — один из спасенных о. Димитрием и матерью Марией душевнобольных, работавший на кухне общежития. Протестуя против его ареста, Т.Ф. Клепинина сказала: «Он ведь больной!», на что гестаповец сказал: «Мы там сумеем ему вправить мозги».
Т.Ф. Клепининой, ввиду угроз гестапо, пришлось скрыться в предместье Парижа, имея на руках шестимесячного сына и четырехлетнюю дочь.
По приказу немецких властей «Православное Дело» было ликвидировано, а его деятели после месяца, проведенного в Романвиле, были отправлены в этапный лагерь Компьень[27].
Об этой отправке рассказывает Ф.Т. Пьянов:
«Нас собрали около 400 человек во дворе. Из окон выглядывали накрашенные стенографистки — немки, француженки, русские; о. Димитрий в порванной рясе стал предметом насмешек. Один эсэсовец начал толкать и бить о. Димитрия, называя его “юде”. Юра Скобцов, стоявший рядом, начал плакать. О. Димитрий, утешая его, стал говорить, что Христос претерпел большие издевательства»[28].
В Компьень первое время были большие трудности с питанием, так как родные еще не могли присылать посылок и заключенные питались, главным образом находя пропитание в мусорных очистках. По воспоминаниям соузников, «…видя голодных, обездоленных, на грани отчаяния
26
находящихся несчастных, о. Димитрий не находил себе покоя, если не помогал». Однажды кто-то дал о. Димитрию луковицу. На плацу он встретил студента-серба — сербы жили особенно плохо, приходя от голода в отчаяние. Он стыдливо протянул сербу луковицу, «и был очень доволен, — пишет Ф.Т. Пьянов, — а мы нет, т. к. думали опустить ее в воду с картофельной шелухой…» Когда начали присылать посылки, о. Димитрий прежде всего ходил по этим несчастным и раздавал свое. Видя это, его друзья иногда делали о. Димитрию замечания, которые он либо не замечал, либо отделывался шуткой. «Редко так ставился вопрос о трагизме судьбы человека, особенно несчастных людей, — отмечает Ф.Т. Пьянов. — В этом о. Димитрий очень сходен с матерью Марией, у о. Димитрия было проще, он не ставил проблем, но практически следовал всем заповедям Христа». Однажды, когда завязался разговор на эту тему, о. Димитрий сказал:
«Если бы я не был священником, если бы я не делал этого, я был бы самым несчастным человеком… Мой, Богом данный мне путь спас меня, и я только горюю и грущу, что так мало делаю, вот здесь мы заключены, как будто и делать нечего, а сколько я не сделал, потому что ленив…»[29]
В компьеньской тюрьме усилиями о. Димитрия барак был преображен в церковь: из кроватей, к которым прислонены доски от столов[30], был сооружен иконостас. Его жене удалось ему переправить антиминс, и стало возможным совершать богослужения:
«Каждый день служим литургию. Это все меняет…» — «Изучаем Prat’a»[31], — пишет о. Димитрий. — «Стараюсь подготовить Юру к принятию сана». — «Это его определенное желание»[32].