Страница 4 из 36
Компьеньские заключенные были последними прихожанами о. Димитрия. Один из них вспоминает о его пастырском служении в Компьень:
27
«Церковное богослужение, особенно божественная литургия, были центром жизни о. Димитрия. Он сам часто говорил нам, что без литургии он ходит как потерянный, мало сил бороться против себя, своей самости и зла, вокруг нас лежащего. Без насилия, без уговоров, своим примером, разъяснениями он приближал нас к Святым Таинствам. Если нас не переселяли из помещения в помещение, а это бывало, мы служили ежедневно литургию и вечерню или всенощную. Он воспитал нас часто исповедываться и причащаться, и действительно, мы участили эти Таинства, получая огромную помощь. Он часто грустил, что не может воздействовать на советскую молодежь. К нам в Компьень прибывала советская молодежь, бежавшая из разных лагерей, большинство из них сходились за обеденным столом, за столом был установлен определенный порядок, советская молодежь подчинялась этому (и другие относились к этому с уважением), но к церкви и к нашим молитвам они были чужды. Лишь позднее его попытки увенчались успехом. <…>
Христос, как личность, всегда был коррективом его жизни. Библия и Евангелие были постоянным его чтением в трудных условиях нашей жизни. У него были бессонницы, в нашей камере целые ночи напролет некоторые играли в карты. Он в углу под светом садился за карточный стол (другого стола не было) и до поздней ночи сидел с Библией или Пратом. Прочитанным он сейчас же делился. Сразу же по приезде в Компьень несколько человек попросили заниматься с ними, и он руководил кружком по изучению жизни Иисуса Христа, Библии и богослужения»[33].
Друзья, оставшиеся в Париже, делали все, чтоб освободить о. Димитрия. Некий немецкий пастор Петер, благосклонный к православным и влиятельный в кругах оккупационных властей, обещал хлопотать за него. При этом ставилось условие, что о. Димитрий заявит о том, что его де-
28
ятельность при доме матери Марии ограничивалась его священническими обязанностями. Тамара Федоровна сообщила ему об этом в тайной переписке, которую удавалось вести через отдельный американский сектор лагеря Компьень. О. Димитрий решительно отказался: «В хлопотах обо мне ни в коем случае не надо отмежевывать меня от “Православного Дела”. Это бросает тень на него. Это как бы соглашение с обвинениями». «Мы все равно несем ответственность и одинаково ни в чем не виноваты»[34].
В декабре 1943 г. узники были переведены в концлагерь Бухенвальд, а затем — в мрачный тоннель «Дора» для изготовления ракет ФАУ-2 на жутких подземных заводах. Несмотря на свое тяжелое физическое состояние, о. Димитрий морально всячески поддерживал других, павших духом. Не желая пользоваться привилегиями как заключенный француз, он сорвал нашитый знак F и заменил его советским, чтобы разделить более тяжелую участь своих соплеменников.
Обеспокоенный ужасающим видом о. Димитрия, дряхлевшего на глазах, один из заключенных, имевших влияние на распределение работы, пытался за него хлопотать. Он указал начальнику, что эта работа «старику» не под силу. Начальник было согласился, но спросил возраст о. Димитрия. Тот честно ответил, что ему 39 лет, и был оставлен на прежней работе по перетаскиванию тяжеленных плит.
«О. Димитрий не способен был на неправду, — вспоминает С.П. Жаба. — Так был неизбежен его арест, так неизбежна стала его смерть»[35].
Во время одной из особенно долгих перекличек на ледяном ветру о. Димитрий простудился и тяжело заболел плевритом. Юрий Павлович Казачкин добился его перевода в “шонунг” (Schonung) — помещение для освобожденных от работы по болезни. Несколько дней спустя, когда Юрию Павловичу удалось его навестить, он нашел его умирающим
29
и чувствующим себя богооставленным.
8 февраля 1944 г., в день, когда заключенные могли писать близким, Юрий Павлович принес ему открытку. О. Димитрий, который уже не мог говорить, дал ему знак, что не сможет написать. На следующий день, 9 февраля, Юрий Казачкин уже не нашел о. Димитрия в Schonung. По позднему рассказу надзирателя[36], бывшего свидетелем последних минут жизни о. Димитрия, он, лежа на цементном полу и не в состоянии более двигаться, попросил надсмотрщика поднять его руку и перекрестить его.
Так началась и закончилась его жизнь, осененная силой крестного знамения, — жизнь, осмысляемая и прожитая как подлинное несение креста:
«На крестном пути Спасителя он больше всего останавливался. Человека он рассматривал как символ креста по
Рисунок из жизни концлагеря (Wisinek, музей Освенцима)
своему строению (слова о. Сергия Булгакова). Он и знал силу креста. Он остро чувствовал разлитое по земле зло, опасность его для судьбы человека и знал и глубоко верил в силу значения креста, спасающего человека и мир»[37].
В 1930 г., размышляя о принятии священства, Димитрий записывает в личном дневнике:
«Каков путь Христианина: радость или страдание?
Страдание, т. к. умирает со Христом телу плотскому, но это подавляется радостью, т. к. он совоскресает Христу и участвует в самом светлом процессе мира — созидании тела Христова, созидание это — все более раскрывающаяся жизнь, ведущая к необычайному свету, когда Бог будет всяческая во всем.
Помяни нас, Господи, в Царствии Твоем»[38].
С этим напутствием обращается к нам светлый праведник, проповедник, мученик и свидетель Истины Христовой о. Димитрий Клепинин.
31
Наследие о. Димитрия
О. Димитрий не был ни ученым богословом, ни ярким проповедником. Он за короткую свою жизнь оставил мало написанного. Был он прежде всего пастырем. В трудные годы войны он, не щадя своих сил, окормлял свою многочисленную паству, крестил, венчал, хоронил.
Однако в юности, когда он почувствовал желание стать священником, он стал вести дневник, который помогал ему утвердить свой путь. Он часто переписывал изречения Святых Отцов, записывал свои заботы и радости, каялся в своих недостатках. Мы публикуем самые характерные выдержки из дневника, отображающие поиски его пути.
Сохранилась в парижском Богословском институте его дипломная работа. Очень характерно, что он выбрал столь близкую ему тему, которая освятит всю его дальнейшую жизнь, «Сердце и ум в молитве Иисусовой». Мы даем здесь наиболее яркий отрывок.
Мы располагаем некоторыми из его писем к отдельным лицам. В 1930 и 1931 гг., еще до своего рукоположения, он писал Софье Сергеевне Шидловской, на которой мечтал жениться. Письма к ней исполнены нежностью и грустью и полной отдачей воле Божьей. По их поводу Софья Сергеевна писала в 1944 г. жене о. Димитрия Тамаре: «Я когда-нибудь Вам расскажу подробно о той роли руководства и устроения моей жизни, которую сыграл Дима, его совершенно близящаяся к святости прозорливость». Читатель найдет наиболее характерные отрывки из этих писем.
Восемь месяцев 1943 г. провел о. Димитрий в пересылочном лагере Компьень, откуда он тайно посылал своей жене письма, полные надежды на освобождение, поддержки ее, горячей любви к своим детям. Очень образно описаны быт лагеря и пастырская деятельность о. Димитрия, который считал себя не в тюрьме, а посланным в миссию. Эти письма из заточения публикуются с незначительными сокращениями.
«Сердце и ум в молитве Иисусовой»[39]
Отрывок
Возвращаясь к тому, как должно устраивать свою жизнь занимающемуся молитвой Иисусовой, необходимо указать еще на другие средства, создающие необходимую духовную атмосферу, укрепляющую молитвенную ревность вообще, возбуждающую стремление к духовной жизни.
Итак, помимо Святого Причащения, как на такое средство, во-первых, должно упомянуть о значении постоянного чтения Священного Писания. Частое чтение Слова Божия делает нас как бы свидетелями событий, описываемых в нем, слушателями проповеди самого Спасителя или Его Апостолов и Пророков. Чтение Священного Писания лучше всего другого укрепляет веру, углубляет и расширяет наше христианское миросозерцание, приближает нас ко Христу, оживляет в нашем сознании Его образ.
Кроме Священного Писания очень полезно еще чтение писаний Святых Отцов Церкви. Чтение их писаний делает благоговейного читателя участником того опыта познания Бога и мира, которого достигали авторы этих Писаний; правда, скорее начатков этого познания, т. к. истинное познание не может быть заимствовано из книг, но дается опытом тем, кто победил в себе ветхого человека; но все же писания отеческие могут служить как бы вехами, указывающими путь к истинному богословствованию.