Страница 16 из 44
Мне же зело честни
быша друзи Твои, Боже.
Пс. 138, 17
От Колычева до Троекурова 35 верст. Хорошие кони довезли путников до назначенного места скоро. Было еще темно. Только новая келлия отца Илариона ярко была освещена лампадами и свечами, возженными пред святыми иконами, когда он вступал в нее, водимый Промыслом Божиим, дабы оттуда светом добрых дел своих и богомудрых наставлений освещать жизненный путь людей, блуждающих во тьме пороков.
С благоговением и радостью добрый Раевский водворил угодника Божия в своем имении, в поставленной им келлии. По обещанию своему, он назначил ежегодно выдавать отцу Илариону из своих средств на содержание по пятидесяти рублей ассигнациями[
1]. Впрочем, сумма эта выдавалась только вначале, а потом отец Иларион не нуждался в ней.
Пятьдесят лет от рождения исполнилось угоднику Божию, когда он переместился на жительство из Колычева в Троекурово, где и прожил 29 лет, до самой своей блаженной кончины[
2]. Переход этот составляет эпоху в жизни подвижника Христова, так как им, по Божию изволению, положен был предел всем переходам и далеким странствованиям старца по разным местам.
Жительство старца Илариона в троекуровской келлии общая народная молва наименовала затвором, а его самого затворником. И это вполне справедливо, так как он теперь много времени проводил в совершенном уединении; а если и принимал посетителей, то не каждый день, да и не во всякое время дня приемного. Не имел, конечно, он строгого, безвыходного затвора. Но это-то и было неоценимым благом для обращавшихся к нему за духовными советами и наставлениями.
По водворении отца Илариона в Троекурове главнейшей его заботой, вытекавшей из потребности его духа, горевшего великой к Богу любовью, было то, что он умолил местного священника неопустительно, ежедневно совершать церковные богослужения. Все, потребное для сего предмета, как-то: просфорную муку, вино, деревянное масло, свечи и ладан - он доставлял от себя. Но, вероятно, сокращенно отправляемые священником утренние и вечерние богослужения не могли удовлетворять подвижника отца Илариона, почему он и заменял их продолжительными келейными правилами.
Утреннее молитвенное келейное правило его начиналось с первого часа пополуночи и продолжалось до самой литургии, которая всегда отходила не позже восьми часов утра. После литургии он продолжал молиться в келье до 12 часов дня. Вечернее правило отец Иларион совершал от третьего часа пополудни до девятого. После того, отпустив послушника в его келью, сам запирался в своей спальной комнате, меблированной небольшим угольником и односпальной кроваткой с двумя белыми маленькими подушками и тюфячком, покрытым белой же простыней. Как он проводил там остальные четыре часа ночи, во сне или бдении, известно одному Богу. Только он говаривал своему келейному, что «монаху должно спать весьма мало - никак не более четырех часов в сутки, и то после усиленных телесных трудов».
Для слушания Божественной литургии отец Иларион ежедневно приходил в храм Божий и всегда становился в алтаре на правой стороне. Праздничную литургию любил больше раннюю. Каждый двунадесятый праздник (а по свидетельству некоторых - каждый месяц) приобщался Святых Христовых Таин, во время принятия которых иногда он удостаивался от Господа высоких духовных утешений. «В одну Страстную седмицу,- рассказывал келейный отца Илариона,- батюшка приказал мне готовиться к причастию вместе с ним. После трудного для меня поста и тяжелых молитвенных правил, в Светлое Христово Воскресение мы приобщились Святых Таин Христовых. Ах! Что же случилось тогда с батюшкой и со мной! Не найду слов для выражения. Какой-то неиспытанной радостью наполнилось мое сердце. Тело и дух мой горели необъяснимым огнем. В чувствах глубочайшего благодарения Господу, с трепетом и умилением, смиренно взглянул я на святейший престол, от которого снизошла в душу мою такая благодать, а от престола перенес взор свой на старца. С минуту стоял он, устремив неподвижно благоговейный взор к Небу. В то время диакон готовил для него антидор, а я, оторвав свое внимание от старца, занялся приготовлением для него же теплоты. Вдруг он кашлянул так резко, что я невольно опять оглянулся на него.
И вот увидел я вокруг него или из него исходящие, подобно молнии, огнеобразные лучи, которые в своем круговидном блистании то удлинялись, то сокращались. Так продолжалось до заамвонной молитвы. В то время, от ужаса и недоверия собственным глазам, я не осмелился рассказать о том ни ему, ни другим. Когда же мы с батюшкой пришли в келлию, он сам завел со мной разговор, из которого я уже мог заключить об истине мной виденного. "Ты, Спиридон, видел что-нибудь ныне в церкви?" - спросил он меня. "Видел, батюшка",- отвечал я и рассказал ему о своем видении. "Нет, не то,- смиренно сказал он,- а кто такая богато убранная Госпожа стояла с нами во время причастия?" - "Не знаю и не видал",- отвечал я. "Как же не видал, когда Она с нами приобщалась?" И затем старец рассказал, что он видел Жену необыкновенной красоты, в белом одеянии, опоясанную голубой лентой, имевшую на голове венец с блестящими дорогими каменьями». Рассказ этот между прочим дает понятие о том, какой высоты духовного совершенства достиг старец Иларион своей от юности смиренно-подвижнической жизнью.
В свободное от богослужений и молитвенных келейных правил время затворник Иларион читал жития святых отцов и другие душеполезные книги или беседовал с посетителями, а иногда и протапливал у себя печку.
По окончании дневного послелитургийного правила дважды в неделю - в воскресенье и четверток и во все двунадесятые праздники по заведенному отцом Иларионом келейному порядку полагалась трапеза. В мясоед для него готовилась соленая и свежая рыба и лапша, причем подавалось к столу три огурца. Из всего подававшегося он вкушал самую малую часть. Можно составить о сем некоторое понятие, сравнив с употреблявшимся им жидким кушаньем, которого он принимал только по три ложки. Остатком же от стола пользовались его келейные и приготовлявшие пищу. Кроме молитв перед трапезой и после оной, в частности перед принятием и после принятия каждого кушанья, он непременно полагал пред святыми иконами по три великих поклона.
В прочие пять дней недели - понедельник, вторник, среду, пяток и субботу трапезы вовсе не полагалось. Вместо нее угодник Божий после литургии употреблял седьмую часть заздравной просфоры или часть антидора, после чего выпивал одну чашку кофе. В Великий же пост он ежедневно пил по стакану сока из конопляного семени, по словам его, для умягчения груди и свободы голоса, необходимого при пении и вычитывании правил, которые он совершал большей частью вслух и довольно громко.
Такая строгость жизни духовной и высота подвигов отца Илариона самому лицу его сообщали особенное святолепное выражение. Вообще, его наружный вид описывают так: росту был среднего, грудь имел впалую, черты лица тонкие, правильные, глаза темно-голубые, нос с небольшой горбинкой. От чрезмерного поста лицо его было весьма худое, но чистое, и цвет его необыкновенно прозрачной белизны. Волосы на голове имел длинные, седые, с серебристым оттенком, бороду несколько продолговатую и к концу заостренную. В открытом и спокойном взоре его сияла благодать; а осененные по временам улыбкой уста его и врагам вещали мир.
Перемена местожительства угодника Божия не изменила отношений с ним боголюбивых его почитателей. Напротив, слава о дивных подвигах его и о том христианском участии, какое он принимал в нуждах посетителей, подавая им, по благодати Божией, скорую помощь, с течением времени все более и более умножалась, так что привлекала к келлии старца множество людей, и знатных, и простых. Тамбовские архипастыри при обозрении епархии считали за удовольствие посетить подвижника Христова. Таковыми посетителями были: Арсений, ставший впоследствии митрополитом Киевским, Иона (впоследствии Экзарх Грузии) и Николай, епископ Тамбовский, скончавшийся на покое в Трегуляевом монастыре, близ Тамбова. И так как старец имел теперь постоянное пребывание на одном месте, то массы людей разных званий и состояний еще в большем, против прежнего, количестве стекались к нему отовсюду. Одни желали получить от угодника Божия благословение на какое-либо дело, другие - услышать из уст его слово утешения, а иные - разрешение какого-либо недоумения. И проникнутый чистой ко всем любовью раб Господень, несмотря на слабость сил телесных от чрезмерного поста и молитвенных подвигов, не переставал ежедневно принимать приходивших к нему. При входе каждого из них он непременно полагал пред святыми иконами три великих поклона и осенял посетителя крестным знамением - тремя первыми перстами десницы.