IV. Величие Евангелия

"Сказал Иисус уверовавшим в Него... если пребудете в слове Моем... познаете истину, и истина сделает вас свободными". (Ин. 8,31-32).

Существует общеизвестный афоризм, который гласит, что всякий человек по самой природе своей философ. Смысл этого афоризма тот, что человек, как существо мыслящее и разумное, на какой бы низкой степени умственного развития он ни находился, не может не задаваться некоторыми вопросами, то или другое решение которых составляет попытку познать истину, то есть философию. Вопросы эти о смысле жизни и о назначении человека.

О, разрешите мне жизни загадку,

Вечно тревожный и страшный вопрос.

Дайте ответ мне, что тайна от века?

В чем состоит существо человека?

Что он такое? Куда он идет?

Кто там, вверху, над звездами живет?

Так с мольбою вопрошает юноша в известном стихотворении Гейне. Юноша этот - символ всего человечества, а его вопросы - старые, но вечно новые вопросы всех мыслящих людей. Над разрешением их томились и томятся люди всех стран и времен. Томится над ними и могущественный царь-властелин многих народов; томится и вечный труженик-пахарь, бредущий за сохою по своей скудной кормилице ниве; пытливо решает их гениальный ученый - великий мудрец, прославляемый миром; ломает голову грубый дикарь, простодушный сын лесов или пустыни, внимая в себе смутному голосу Великого Духа.

В уяснение этих вечных недоумений ума и сердца лучшими людьми мира еще в глубокой древности в мудрой Элладе, под тенью пирамид Египта, на берегах широкого Ганга, под знойным небом Аравии на камнях скал, на свитках папируса, на медных таблицах, на кусках козьей и овечьей кожи было написано громадное множество обширных книг, отдельных изречений и всякого рода законов, правил, наставлений. Сотни величайших умов напрягали все усилия, чтобы раскрыть запечатанную книгу жизни, разрешить мрачную загадку бытия, но жизнь по-прежнему, подобно сфинксу, упорно хранила свою великую тайну. До времени Иисуса Христа искомая истина не давалась людям словно клад: человечество искало ее не там, где должно.

Люди сознавали, что без Высшего Существа они не могут мыслить ни себя, ни мира; но только Божество древнему миру представлялось в извращенном виде. Языческая древность с сорока веками своего культурного развития не в силах была подняться выше физического мира. Религиозное мировоззрение древних народов искало Бога в разнообразии мира, в звездах неба, в силах земли; преклонялось пред величием героев, возводя их в сонм богов7. Идея божества здесь принижалась до последней степени. От человека не требовалось напряжения нравственных сил, чтобы возвыситься до божества. Божества были подобострастны человеку. Ксенофан Колофонский глубоко возмущается тем, что всякий народ создает себе богов по своему подобию. "Рыжие и голубоглазые у фракийцев, боги бывают черны и курносы у эфиопов". "Если бы быки, львы и лошади умели рисовать и ваять, - иронизирует наш поэт-философ, - то и они изобразили бы богов подобными себе, дали бы им тело, которым сами обладают". Такой грубый натурализм религии неизбежно приводил и к грубой морали: чувственность коренилась тут в самом источнике и средоточии жизни- в религиозных представлениях. Отмеченные подобным чувственным характером, религии древнего мира скорее потворствовали, нежели противодействовали низменным влечениям человеческой природы, и потому как самая религия была обоготворением естественных сил природы, так и требования нравственности, по существу, были лишь узаконением прирожденных человеку грубых инстинктов.

Между народами царила открытая вражда. Египтянин с вершины своих пирамид с надменной гордостью взирал на все окрестные страны; потомки Авраама - евреи, считая себя избранным народом Иеговы, презирали остальной мир, как отверженный Богом; утонченно-просвещенный грек всякого чужеземца называл варваром, а суровый римлянин на всех них смотрел, как на законную добычу своего меча. Грубое насилие и бесчеловечная жестокость были основным законом международных отношений. Мирные жители захваченной страны обращались в рабство и, без различия их способностей, образования и прежнего общественного положения, низводились на степень домашней рабочей скотины победителя. Обеспеченные трудами миллионов рабов, победители проводили большую часть своей жизни в развращающей праздности, утопали в безумной роскоши. Не было ни одного грубого чувственного наслаждения, которым бы цвет культурных наций того времени не пользовался до пресыщения. "Все здесь, - говорит один историк, - было холодное бесчеловечие, утонченность вкуса, пресыщение роскоши и бесстыдное наслаждение".

"Что такое истина? - с презрением говорил языческий мир. - Стоит ли утруждать себя таким пустым вопросом? Жизнь коротка, поспешимте насладиться ею". Carpe diem - лови минуты наслаждения - вот девиз древнего человечества. Духовные потребности не пробуждались, а если в ком по временам и вспыхивали отдельные проблески высших стремлений, то, не находя соответствующей среды для своих осуществлений, порождали лишь тяжелое недовольство жизнью. "К чему сетовать на мелочи? - спрашивает Сенека.- Вся жизнь человека в общем плачевна". "Смерть, - взывает император-философ Марк Аврелий, - не медли своим приходом".