«И за тебя молились, чтобы Бог помог тебе в твоей жизни».

«Благодарю Вас. Как раз я в этом теперь нуждаюсь».

«А веришь ли ты в Бога? Ведь вас теперь учат, что Бога нет, есть какая-то материя...».

«Должно быть Бог есть, но я Его не знаю», ответил я…

Прасковья Ивановна приоткрыла мне двери в закрытую православную церковь. Она имела удивительное чутье предвидения. Многие события, пережитые мною, она видела наперед. Правда, ее пророчеству я не придавал тогда никакого значения, но помню, как она мне говорила: «Ничего, Николаша, не унывай. Бог тебя не оставит. Падут возле тебя тысячи и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится...», что-то в этом роде говорила она на церковно-славянском языке. Прошло несколько лет и, когда слева и справа меня падали тысячи, я не раз вспоминал Прасковью Ивановну…

Прасковья Ивановна не сделала меня религиозным человеком, но научила меня думать о бессмертии человеческой души…

22 июня 1942 года, ровно в годовщину войны, в одном из жарких боев с немецкими оккупантами, я молился Богу и в душе говорил:

«Великий Бог! Ты имеешь силу спасти каждого человека... Спаси и сохрани меня... Помилуй и прости... Я буду всегда молиться и делать только хорошее...».

Чудом Господь сохранил меня. Из ста сорока человек, участвовавших в этом сражении, уцелело только тридцать шесть…

19 августа того же года, в пять часов утра, на поле, между деревнями Яковлевка и Лощихино (на Смоленщине) у подножия высоты 265.7, покрытых трупами двух сибирских полков, смерть снова заглянула мне в лицо. И я снова повторял известные мне молитвы еще более усердно и настойчиво. «Моли Бога о мне, святый угодниче Божий Николай...» - была моей постоянной молитвой…

Но вот опасность снова миновала, а моя жизнь по-прежнему хромала на оба колена…

24 февраля 1946 года Бог еще раз привел меня на суд. Я стоял с поднятыми руками, как преступник, осужденный на смертную казнь… В этот день исполнились мои тяжелые предчувствия. Я увидел себя снова виновным не перед людьми, за что меня хотели отдать на смерть, а перед Богом.

Вот они, суды Божьи! Воистину, они справедливы! Но еще оставалась надежда на милосердие Божие, вера в Его всемогущество. И я начал усердно молиться. Не знаю почему я повторял несколько раз молитву Ефрема Сирина:

«Господи, Владыко живота моего...».

Потом я почувствовал, что эта молитва не отражает моих переживаний. Я искал иных слов, и они пришли в молитве мытаревой:

«Боже, будь милостив ко мне, грешному».

…День подходил к концу и тогда пришел ответ на мою молитву. Я получил возможность еще жить и с тех пор я эту жизнь называю сверхурочной жизнью. На следующий день я лежал в госпитале и вспоминал страшные минуты вчерашней трагедии. Сердце переполнялось благодарностью к Богу. Как милостив Он! Как велик Он в Своей любви!» [1].

Далее Николай Водневский описывает, как ему стали попадаться плохие священники и миряне (кто водку пил, кто курил, кто ругался и т.д., в общем, описывается все подробно), а потом попался хороший баптист, который убедил его, что Серафим Саровский и Иоанн Кронштадский заблуждались.

К слову сказать, я мог бы написать «Операцию на сердце» в том же духе. Плохих баптистов (от которых я пострадал финансово, морально и духовно) и хороших православных у меня с избытком хватило бы для «убедительных» доказательств ложности баптизма и истинности православия. Но что-то остановило меня от этого пути…

Как бы то ни было, оказывается, именно православию Николай Водневский обязан всей своей дальнейшей (после войны) «сверхурочной жизнью»99.