1. Считается, что Платон первым стал говорить об идеях. Однако если этого имени не было, прежде чем он установил его, это не означает, что по этой причине или самих вещей, которые он назвал идеями, не было, или что они никем не были познаны; но, возможно, это значит, что то одним, то другим назывались они разными именами; ведь некой познанной вещи, у которой нет никакого общеупотребительного имени, можно назначить какое угодно имя. Ибо не похоже на правду то, что или до Платона не было мудрецов, или, если они были, то не познали того, что, чем бы это ни было, Платон, как было сказано, называет идеями, если только в них заключена такая сила, что, не постигнув их, никто не может быть мудрым. Однако вероятно, что кроме Греции были мудрецы и у других народов, о чем сам Платон не только достаточно свидетельствует пребыванием на чужбине ради совершенствования в мудрости, но упоминает и в своих книгах. Итак, не следует полагать, что если некие [мудрецы] были, они не знали об идеях, хотя, возможно, и называли их другим именем. Но до сих пор говорилось об имени. Рассмотрим же саму вещь, которую надлежит весьма хорошо обдумать и узнать, под руководством установленных наименований, чтобы кто как хочет, так и называл то, что познал.

2. Итак, идеи по-латыни мы можем называть или формами, или видами, чтобы, как кажется, переводить дословно. Если же назовем их замыслами, то отступим тем самым от точности объяснения, потому что по-гречески называются ????? замыслы, а не идеи; однако всякий, кто хочет пользоваться этим словом, не вступит в противоречие с самой вещью. Ибо идеи — это некие первичные формы или замыслы вещей, постоянные и неизменные, сами не получившие форму [извне], и в силу этого вечные и всегда тождественные себе; и заключены они в Божественном разумении. И хотя они сами не возникают и не гибнут, однако согласно им, говорят, оформляется все, что способно возникать и гибнуть, и все, что возникает и гибнет. Отрицают же, что они могут быть созерцаемы [какой-либо] душой, кроме как разумной, и той ее частью, которая является наилучшей, то есть самим умом и разумом, словно неким ее внутренним и умозрительным взором или оком. Также и сама эта разумная душа, не всякая и какая угодно, но [лишь] ставшая святой и чистой, признается подходящей для этого созерцания; то есть та, у которой то самое око, которым они созерцаются, здраво, непорочно, ясно и подобно тому, что она стремится созерцать. В самом деле, какой верующий и знакомый с истинной религией [человек], хотя бы еще не был он способен созерцать это, дерзнет отвергнуть, и, напротив, кто не заявит открыто, что все сущее (то есть все, что заключено в своем роде благодаря своей собственной природе), чтобы быть, было произведено на свет Богом Творцом, и что этим Творцом живет все, что живет; а также, что всеобщая целостность вещей и сам порядок, согласно которому все, что изменяется, под строгим руководством совершает свое временное движение, содержится и управляется законами вышнего Бога? Когда это установлено и принято, кто дерзнет сказать, что Бог сотворил все бессмысленно? Если же невозможно поверить в это и назвать это правильным, то остается, что все сотворено в соответствии с замыслом, и не по тому же самому замыслу человек, что и конь; ибо такое и предполагать нелепо. Итак, все сотворено в соответствии с особыми замыслами. Где же следует признать находящимися эти замыслы, если не в уме Творца? Ибо Он не взирал на что-то расположенное вне Его, чтобы в соответствии с этим устроить то, что устроил, — таковое и предполагать кощунственно. Итак, если эти замыслы всех вещей, которые уже были сотворены или еще будут созданы, заключаются в Божественном уме, а в Божественном уме не может быть ничего, кроме вечного и неизменного, и эти первые замыслы вещей Платон называет идеями, то они не только являются идеями, но суть и самые истины, так как вечны и пребывают тождественными и неизменными. Благодаря причастности им все, что есть, бывает таково, каково оно есть. Но разумная душа среди вещей, сотворенных Богом, превосходит все и весьма близка к Богу, когда является чистой; и насколько прилепляется она к Нему любовью, настолько, исполненная и просвещенная от Него светом умозрения, различает эти замыслы, благодаря созерцанию которых становится поистине блаженной. И различает она их не посредством телесных очей, но благодаря тому, что главенствует в ней самой, чем она и возвышается [над всем остальным], то есть посредством своего разумения. Эти замыслы, как было сказано, можно называть или идеями, или формами, или видами, или замыслами; и многим дано называть их как угодно, но немногим — увидеть то, что истинно.

Вопрос 47. Сможем ли мы когда-нибудь видеть наши мысли?

Имеют обыкновение спрашивать, каким образом после воскресения тела и изменения его, которые обещаны святым, мы сможем видеть наши мысли. И тут нужно взять соображение от той части нашего тела, которая более всего обладает светом, поскольку подобает верить, что ангельские тела, каковые мы надеемся иметь, являются светлейшими и эфирными. Итак, если многие движения нашей души ныне познаются в глазах, вполне возможно, что никакое движение души не будет сокрыто, когда все тело станет эфирным, ибо по сравнению с ним эти глаза — плоть.

Вопрос 48. О заслуживающем доверия

Есть три рода того, что заслуживает доверия. Первый — то, во что всегда верят и никогда не познают; и такова всякая история, охватывающая временные людские деяния. Второй — то, что познают для того, чтобы поверить в это, и таковы всякие человеческие соображения или о числах, или о каких-либо науках. Третий род — то, во что сначала верят, а позже познают. Таковым является относящееся к Божественным вещам; и познать это не может никто, кроме чистых сердцем. А это [чистота сердца] появляется, если соблюдают заповеди, принятые относительно доброй жизни.

Вопрос 49. Почему сыны Израилевы видимым образом приносили в жертву скот?

Потому что существуют также и духовные жертвы, и плотскому народу надлежало исполнять их образы, чтобы посредством рабства ветхого народа совершилось предызображение народа нового. Различие между этими двумя народами можно заметить в любом из нас, так как всякий из утробы матери по необходимости выходит ветхим человеком [и остается им] до тех пор, пока не придет в юношеский возраст; и тогда уже ему нет необходимости мыслить плотски, но способен он обратиться волей к духовному и вновь родиться внутренне. А потому то, что происходит благодаря порядку природы и обучению в одном человеке, воспитанном правильно, это самое становится в высшей степени прекрасным, когда посредством Божиего Промысла совершается и происходит во всем человеческом роде.