Читаешь и поражаешься: надо же, такие заявки на оригинальность и одновременно такой беззастенчивый плагиат! В журналах родоначальницы «планирования семьи» Маргарет Зангер еще в 20–30–е гг. прошлого столетия ребенок изображался «орущим куском мяса»!

И подобные пассажи не новы: «Хочешь нести ответственность за наличие корки засохших соплей у него под носом и регулярность его физиологических отправлений? Может быть, хочешь запаривать по вечерам чернослив и впихивать ему в рот под дикий визг, а он в ответ будет плеваться в тебя коричневой гадостью?»

Вот — вот! Сторонники Зангер, описывая младенцев, тоже старались вызвать к ним отвращение и брезгливость.

Другое дело, что в нашей стране до сих пор так публично не изъяснялись. Равно как не было принято признаваться на страницах печати в желании умертвить своего ребенка. В этом смысле, безусловно, Вяземская — новатор. «Родив дочь, — пишет она, — я долгое время думала, что я моральный урод. „Знаешь, я когда ее купаю, — говорила я своему тогдашнему другу, — мне иногда страшно.“ „Ты думаешь, что стоит вот так опустить в воду, немножко подержать, и все это кончится?“ — спрашивал он в ответ.»

Какое же взаимопонимание бывает порой у любящих сердец! Правда, отзывчивость, «тогдашнего друга» объяснялась еще и сходством ситуации: «Наши дети были ровесниками — им было месяца по три». «Но даже подобные пугающие прорывы не могли отвратить нас от процесса, номинально вроде бы напрямую связанного с деторождением, — сообщает нам журналистка с бесстыдством примата. — Немного развеявшись, мы возвращались к супругами и колыбелям, ванночкам, клизмам, клеенкам, коляскам.»

И ладно бы это были просто автобиографические заметки «морального урода»! (Хотя все равно им место не на страницах журнала, а в истории болезни.) Так эти помои еще и преподносятся как совершенно нормальные общечеловеческие переживания! Только плебс их пока скрывает, а элита ведет себя более естественно, более натурально.

«Знаете, почему Триер не получил Канн за свой гениальный „Догвилль“? — вопрошает Вяземская и спешит ответить: — Мне кажется, лишь потому, что в финале там выстрелом в упор убивают грудного ребенка. И зал радуется, не успев спрятать своих настоящих эмоций».

Радость, когда в упор убивают младенца, — вот она, эталонная реакция «новых лучших». Ну, а те, кто еще не дорос до таких высот, могут, конечно, заниматься идиотизмом: рожать, нянчиться, воспитывать. Но только пусть от детей ничего не требуют: «Забудь… о какой-либо благодарности. Это был твой личный выбор, значит, и ответственность только твоя. Наши дети нам ничего не должны… Они нас их рожать не просили»<курсив наш — авт.>.

Так выстраивается новая идеология, новое мировоззрение, в котором дети — уже не благословение, а проклятие. И тот, кто его на себя навлек по своей дурости и безответственности, пусть помалкивает в тряпочку.

Новые виды услуг

Теперь понятно, что «Я не просил меня рожать!» не просто детский истерический выплеск, а можно сказать, «итоговое заявление», имеющее под собой крепкую идейную базу. Фундамент, кирпичики которого плотно пригнаны один к другому. А параллельно, пока закладывался этот новый фундамент, методично, тоже по кирпичику, разрушался старый, традиционный.

И к концу ХХ века роль отца в так называемых «развитых странах» сплошь и рядом стала сводиться к биологической — без мужчины зачатие (пока еще!) невозможно. В остальном же современное общество вполне обходится без института отцовства. Где-то (например, в Швеции) половина детей рождается вне брака и часто не знает имени своего отца. Другие, будучи рождены в законном браке, после развода родителей или вовсе лишаются общения с отцом, или приобретают так называемого «воскресного папу», который не воспитывает, а развлекает и дарит подарки.

Но и в полных семьях отец сплошь и рядом не имеет должного авторитета: кто из-за пьянства, кто из-за низких заработков, кто из-за своего инфантилизма (часто слышишь от женщины: «У меня не муж, а еще один ребенок»), кто по десятку иных причин. Какое там главенство, когда и о равенстве речи не идет. Уважать такого отца, а тем более, благоговеть перед ним, разумеется, очень трудно.

Теперь настал черед матерей. Тех, чей авторитет, напротив, должен был бы непомерно вырасти, чтобы компенсировать утрату отцовского влияния. До последнего времени так оно и было. Мать оставалась главной и, по существу, единственной надежной опорой для своего ребенка. Но как все неестественное, искажающее Богом данную иерархию, сверхзначимость матери обернулась ее низвержением с пьедестала. Будто он не выдержал такой громоздкой фигуры.