- Такие и еше более растлевающие мысли меня сжигали, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я, человек культурный, нес всю эту - убедительную для меня тогда - чушь. Мне хотелось просто и м е т ь эту беззащитную, но это хотение я старался прикрыть от таившегося во мне надсмотрщика, А хотение напирало, и я напредставлял себе, как веду ее, как она нерешительна, но потом, шаг за шагом Даже утренний час представил, с горячими калачами и "рюмочкой портвейнца" - тут же у гастрономщнка Андреева, против генерал-губернатора, прихватить икорки, сыру швейцарского, тянучек - непременно тянучек, они очень тянучки любят, такие полудети, - фисташек и миндальных тоже, - все до точности расписал. И как она будет ошеломлена всей этой роскошью, как будет благодарна за спасение, и Словом, я уже не мог сидеть спокойно. Наворачивать раздражающего мне уже было мало. Я даже позабыл, что к десяти мне надо в депо на службу, проверять паровозы из ремонта.

В таком состоянии одержимости он направился дальше по бульвару. Было еще безлюдно, а ему хотелось какой-нибудь подходящей встречи. Поднявшееся в нем т е м н о е закрыло чудесное розовое утро, и его раздражало, что бульвар пуст, что нет на нем ни вертлявых весенних модниц, ни жеманных немочек-гувернанток, ни даже молодых горничных или модисток, шустро перебирающих ногами, подхватив развевающийся подол. Дойдя до конца бульвара, он опять повернул к Страстному и увидал монастырь с пятью сине-золотыми главками за колокольней. Эти главки жгли его колким блеском сквозных крестов, скрытым под ними ханжеством. Дразнила мысль- зайти как-нибудь еще, послушать миловидных клирошанок, бледноликих и восковых, в бархатных, франтоватых, куколях-колпачках. Это казалось таким пикантным: "как траурные институтки". Казалось, что в с е может легко осуществиться: у ней есть его карточка, она может прийти к нему, попросить насчет паспорта или просто поблагодарить за участие - "как обошлись со мной!" - можно уговорить, и она останется у него. Все казалось теперь возможным. Он спустился Страстным бульваром, постоял нерешительно у Петровских ворот и пошел вниз, к Трубе. На бульваре попалась ему бежавшая с калачами горничная, и он посмотрел ей вслед, на ее бойкие, в белых чулочках ноги. На Трубной площади, у "греховного" "Эрмитажа", стоял только один лихач. Он поманил его, даже не думая, куда и зачем поехать, но лихач почему-то отмахнулся.

С того утра началась угарная полоса блужданий, удачных и безразличных встреч. И во всех этих встречах и блужданиях дразнило и обжигало неотступно - "как зов какой-то" - казалось бы, уже потускневшее, как бы виденное во сне под сине-золотыми главками, за розовыми стенами, милое личико под куколем. В блужданиях, ставших теперь обычными, средоточием оставался монастырь. Виктор Алексеевич, "как одержимый, в дрожи", приходил слушать пение, разглядывал миловидных клирошанок, но е е не видел ни разу. Были из них красивые, и все были затаенно-скромны. "Из приличия", он давал на свечи и даже снискал благоволение старушки-свещницы, которая уважительно ему кланялась и всегда спрашивала: "Кому поставить накажете-с?" Но за три месяца так и не решался спросить у нее, здесь ли послушница Даша Королева.

- Я кружился у монастыря, - рассказывал Виктор Алексеевич, - как лермонтовский Демон, и посмеивался- язвил себя. И чем больше кружил, тем больше разжигался. Тут столкнулись и наваждение и как привождение. Меня в е л о. Иначе нельзя и объяснить, что со мной случилось. И вот когда я почувствовал, что так дальше не может продолжаться, - я отказался от перевода в Орел с значительным продвижением по службе, стал запускать работу, и нервы мои расстроились невероятно, - я, наконец, решился.

В душный июльский вечер, когда даже на бульварах нечем было дышать, он вдруг почувствовал мучительную тоску, такую же безысходную, как в памятную мартовскую ночь, когда с облегчением думал о "кристаллике". Это случилось на бульваре. Он пошел обычной дорогой - к монастырю. Было часов шесть, ворот еще не запирали. Совсем не думая, что из этого может выйти, он спросил сидевшую, как всегда, у столика с оловянной тарелочкой пожилую монахиню, можно ли ему повидать "матушку А-гнию". Старушка приветливой да же с поклоном сказала, что сейчас вызовет привратную белицу, она и проводит к матушке. И позвонила в сторожевой. Этот "зовущий" колокол отозвался в сердце Виктора Алексеевича звоном пугающим и важным: "Н а ч а л о с ь", - так и подумал он. А старушка допрашивала, не родственничек ли будет матушке Агнии: "Она у нас из хорошего звания, дочка 2-й гильдии московского купца была, из Таганки пряниками торговали". Привратная белица повела его в дальний корпус, мимо густо-пахучих цветников, полных петуний и резеды; белицы, во всем белом, их поливали молча.

В глубокой, благостной тишине, в запахе цветов, показавшемся ему целомудренным и благодатным, в робких и затаенных взглядах из-под напущенных на глаза белых платков трудившихся над цветами белиц, в шорохе поливавших струек, в верезге ласточек, в дремлющих на скамьях старушках - во всем почувствовался ему "мир иной". Тут впервые он ощутил неуловимо бегло, что "эта жизнь имеет право на бытие", что она "чувствует и поет молчанием".

- Я ощутил вдруг, боясь и стыдясь додумывать, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что все эти девушки и старухи в ы ш е меня и чище, глубже что я забрался сюда, как враг. Я тогда в самом деле почувствовал себя т е м н ы м нечистым себя почувствовал. Я старался прятать глаза, словно боялся, что эти, ч и с т ы е, все узнают и крестом преградят дорогу. Но при этом было во мне и поджигающее, "бесовское", что вот, мол, я, демон-искуситель, п е р е с т у п л ю! Некое романтичное ухарство. И-присутствие с и л ы, которая ведет меня, и я бессилен сопротивляться ей.

"Переступал", а ноги дрожали и слабели. Он кланялся вежливо особенно почтенным старицам, недвижно сидевшим с клюшками. Властный голос спросил белицу: "Не к матери ли Ираиде?"- и белица ответила, склонившись: "К матушке Агнии, сродственник". Вот уж и ложь: но - "началось", и теперь будет продолжаться, В прохладном каменном коридоре белица тихо постучала, пропела тонехонько "входное", и Виктор Алексеевич получил разрешение войти.

Он увидал высокое окно в сад, наполовину завешенное полотняной шторой, а у окна на стуле сухенькую старушку, торопливо повязывающуюся платочком. Старушка, видимо, только что читала: лежала толстая книга и на ней серебряные очки. Были большие образа, и ширмы, и обвитая комнатным виноградом арка в другой покой. Старушка извинилась, что встать не может, ноги не слушают, предложила сесть и спросила: "От какого же родственника изволите вы пожаловать?" Спросила об имени и отчестве. Он смотрел на нее смущенно: такая она была простая, ясная, ласковая, доверчивая.

- Я растерялся, - рассказывал Виктор Алексеевич, - смотрел на нее, будто просил прощения, и чувствовал, что матушка Агния все простит. И тут же сообразил, что вполне естественно мне спросить: старушка такая и не подумает ничего худого, совсем она простосердая такую всегда обманешь. "Началось" - надо продолжать.

И он спокойно, даже деловито сказал, в чем дело что его интересует участь несчастной девушки, и надо бы ему раньше, но по делам был в отлучке и запоздал. Старушка выслушала, ласково поглядела, улыбнулась, и засияло ее лицо. Она обернулась к арке, в другой покойчик, и сказала, как бы показывая туда:

- А как же, батюшка со мной живет, вон она, сероглазая моя!

Эти простые слова показались ему "громом и молнией": ослепило его и оглушило. Он даже встал и поклонился матушке Агнии. Но она приняла это совсем спокойно, сказала: "Зачем же благодарите, батюшка сирота она, и я ее тетку знала, а золотые руки-то какие такую-то каждый монастырь примет, да еще порадуется. И не благодарите, батюшка и матушка-игуменья рада. Мы бы давно к вам пришли, да ноги не пускают велела ей, сколько раз говорила - пошли хоть письмецо доброму барину, поблагодари, а она совестливая такая, стесняющая, боялась все: Ну-ка они обидятся. Ну вот, Дашенька, а теперь сам барин пришли справляться хорошо разве, человека такого беспокоим!" - сказала старушка в другой покой, а Виктор Алексеевич сидел и мучился - теперь уже другим мучился: и таких-то- обманывать!

- Будто случилось чудо, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Простые слова, самые ходячие слова сказала матушка Агния, но эти слова осветили всего меня, всю мерзость мою показали мне. Передо мной была чистота, подлинный человек, по образу Божию, а я - извращенный облик этого "человека", и я с ужасом с ужасом ощутил бездну падения своего. То, т е м н о е, вырвалось из меня, - будто оно сидело во мне, как ч т о - то отделимое от меня, вошедшее в меня через наваждение. Оно томило меня, и вот, как "бес от креста", испарилось от этих душевных слов. Ну да, физиологи, психологи они объясняют, и по-своему они правы но и я, в своих ощущениях, тоже прав: темная сила меня оставила. А ведь я шел на грех, - ну, "греха" тогда я не признавал, - на низость, если угодно, шел на обман. Обмануть эту Агнию человеческую овечку эту, выведать про девицу и эту девицу совратить, сманить, обманно вытащить ее из-за этих стен, увлечь, голову ей вскружить и оставить для себя, пока она мне нужна а там!.. Не задумывался, что будет "там". И - сразу перевернулось на иное