Дарннька очнулась, подняла ладони и молитвенно, как произносят имя Божие, сказала: "Господь с вами, я вам верю" Так она делала всегда, когда хотела успокоить. Сказала как в забытьи, думая о чем-то, владевшем ею. "Благодарю вас, ангел нежный" - взволнованно сказал Вагаев, взял руку, поцеловал в запястье, выше - дальше не позволял рукавчик.

Даринька не отняла руки, - "не сознавала".

"Не знаю, что со мной - шептал Вагаев. - С той ночи, когда стояли у монастыря, помните выдали мне урок, что так нельзя когда рассказывал вам о метели, о чуде и вы назвали с такой нежностью с той чудесной ночи думаю о вас, ношу вас в сердце не могу без вас! Не думал, что так серьезно и так больно. Вы плачете"

"Вагаев, - вспоминала Даринька, - так никогда не говорил, так искренно, проникновенно нежно". И она не совладала с сердцем.

"Как вы устали, бледная какая я утомил вас - тревожно говорил Вагаев, - я сейчас уйду - Кукушка прокуковала 10. - Вы позволите, еще заехать не стеснит вас?" Даринька молчала. Он ей напомнил, - не так, как на крыльце недавно, с усмешкой, когда спросил, про Карпа: "Это что-нибудь страшное?" - напомнил, как она озиралась и шептала: "Карп, кажется?" - "Может быть, вас стесняет, что я бываю, когда Виктор в Петербурге скажите откровенно, я примирюсь, как мне ни трудно скажите" Даринька вздохнула. И сказала, как чувствовала ее сердце: "Нет, все т е п е р ь". Вагаев поразился, как она сказала это. Он спросил; "Но почему вам все равно т е п е р ь?" Даринька сказала только: "Не надо говорить мне больно".

- Он заставил Дариньку открыться, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Нежностью, проникновенностью заставил. Это он умел отлично. И она ему открыла душу, все ему сказала про всю ту ложь, какой ее опутали, что я ее бросаю, что т а со мной в Петербурге, мы опять сходимся и предлагаем "отступного". Он поверил или сделал вид, что верит. Даринька говорила, что он был страшно возмущен "такой низостью". Ну, использовал всю ситуацию, и у него явились планы, какие-то надежды. Не только обольстить. Теперь, когда узналось все Словом, с Димой случилось чудо Вагаев - полюбил! Этому я не верил, в Димин романтизм, никак не думал. А случилось. "Голубые письма", которые он писал из Петербурга, закидывал ими Дариньку, иногда по два в день, - она их мне давала, и Дима знал - все объясняют. Женщины ему легко давались, были у него победы и во дворцах не верится, какие крепости ему сдавались. Говорил - "брал мимоходом, взглядом, все женщины всегда о т к р ы т ы!". Но в Дариньке столкнулся с ч е м-т о. Это ч т о-т о впервые высказал ей еще в Москве. У Пушкина про это гениально. Дима знал Пушкина Узнали после, что он и сам шутил стишками, вышла его книжка - "Голубое".

"Вагаев, - вспоминала Даринька, - даже побледнел, когда узнал. Говорил страстно, нежно: Так оскорбить святую! я готов на все если бы он принял вызов, я готов драться на дуэли но Виктор шпак и трус!.."

- Словом, разыграл романтика. Впрочем, пожалуй, искренно все это Говорил: "Вы теперь свободны, я свободен" И открылся: "Я вас люблю!.."

Даринька вспоминала смутно, что Вагаев целовал ей руки, платье, безумствовал, называл нежными словами - "моя", "Да", "Дари моя", - кажется, целовал глаза

- В те дни Даринька как бы утратила сознание, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Помнила очень смутно. Мгновениями "как бы обмирала". Эти "провалы сознания", очень короткие, с ней случались при "угрозах страсти". Доктора объясняли наследственностью, повышенной чувствительностью "целомудренного центра". Ну, это дело их. Мне казалось, что Даринька как бы оборонялась от "власти плоти" о т к а з о м, невосприятием. Но э т о проявлялось и совсем в ином - при страстном напряжении в молитве. Страх греха, томление грехом Не раз я находил ее в беспамятстве в ее моленной. Мне иногда казалось, что в ней как бы рождался н о в ы й человек как бы заново - от нашего земного - к иному, утонченному, от плоти - к духу.

Даринька смутно помнила, как она отстраняла, вытягивала руки. Вагаев подчинился, сказал: "Вы меня с в я з а л и взглядом". Когда она очнулась, он стоял у ландышей, глядел в окно. Помнилось, что было очень его жалко. Он сказал, что покорился и уедет, только вот пойдут дороги. Увидал книгу на столе, взглянул. Спросил: "Эти бумажки заложили вы?" Не соображая, Даринька кивнула и вспомнила смущенно, что это "про Онегина". Вагаев улыбнулся и сказал: "Я т о ж е выбрал разрешите на прощанье?" И прочитал:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,