- Словом, разыграл романтика. Впрочем, пожалуй, искренно все это Говорил: "Вы теперь свободны, я свободен" И открылся: "Я вас люблю!.."

Даринька вспоминала смутно, что Вагаев целовал ей руки, платье, безумствовал, называл нежными словами - "моя", "Да", "Дари моя", - кажется, целовал глаза

- В те дни Даринька как бы утратила сознание, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Помнила очень смутно. Мгновениями "как бы обмирала". Эти "провалы сознания", очень короткие, с ней случались при "угрозах страсти". Доктора объясняли наследственностью, повышенной чувствительностью "целомудренного центра". Ну, это дело их. Мне казалось, что Даринька как бы оборонялась от "власти плоти" о т к а з о м, невосприятием. Но э т о проявлялось и совсем в ином - при страстном напряжении в молитве. Страх греха, томление грехом Не раз я находил ее в беспамятстве в ее моленной. Мне иногда казалось, что в ней как бы рождался н о в ы й человек как бы заново - от нашего земного - к иному, утонченному, от плоти - к духу.

Даринька смутно помнила, как она отстраняла, вытягивала руки. Вагаев подчинился, сказал: "Вы меня с в я з а л и взглядом". Когда она очнулась, он стоял у ландышей, глядел в окно. Помнилось, что было очень его жалко. Он сказал, что покорился и уедет, только вот пойдут дороги. Увидал книгу на столе, взглянул. Спросил: "Эти бумажки заложили вы?" Не соображая, Даринька кивнула и вспомнила смущенно, что это "про Онегина". Вагаев улыбнулся и сказал: "Я т о ж е выбрал разрешите на прощанье?" И прочитал:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я

Достал серебряный карандашик и начал что-то рисовать на книге. Даринька увидала, что рисует "странную рамочку". Отложил книгу и сказал: "К вам я не заеду больше, не смею вас тревожить. Но хоть эти дни, последние, встречать вас можно?" Даринька сказала: "Я не могу вам запретить встречать". Он поклонился. "Да, - сказал он неожиданно, как будто вспомнил, - вы еще не забыли нашего плута, беднягу нашего Огарка? Вы улыбнулись не забыли! И он вас помнит. Помните, как он от приза отказался? Взглянуть хотите на прощанье?" Даринька кивнула, "в мыслях". И услыхала; "Завтра, в одиннадцать, я буду на проездке, у бульвара".

Было поздно. Вагаев попрощался. Даринька держала свечку. На залавке под шубами спала Анюта: забралась давно, боялась, как бы не прозевать такого гостя. Услыхав шаги, она вскочила и тыкалась спросонок. Вагаев накинул размашисто шинель, взял Анюту за нос, как на Рождество, и пошутил: "А, пуговка!" Даринька сказала: "Это сиротка". Вагаев дал что-то "на гостинцы". Даринька стояла на ступеньке и светила, Вагаев отпихнул парадное. "Ух ты, метель какая! - воскликнул он. - Горы навалило, посмотрите!" Даринька спустилась и увидала большой сугроб за дверью. "Моего Андрея, должно быть, замело, сказал Вагаев, - я его там оставил, к вам не проехать". - "Я так люблю метель!"- восторженно сказала Даринька. Она поставила подсвечник на ступеньку, сошла и выглянула в переулок. Вагаев стоял в сугробе. "Простудитесь" - сказал он нежно, подошел к Дариньке - хотел укрыть ее шинелью. Даринька испугалась и убежала на ступеньки. "Чего же испугались?" - говорил Вагаев. Даринька светила сверху. "До завтра?.." Она кивнула. "В метель, от вас Покойной ночи!"

Даринька стояла у окна, смотрела, ничего не видя. Хотелось побежать куда-то. Узнала ландыши, склонилась Сильно они пахли, от тепла. Сорвала цветочек, прикусила. Увидала книгу на столе, забытый карандашик. Вспомнила: "Про шарфик-то забыла!" Прочла на книге: "Дари", "Дари", "Дари", "Да", "Да" - но всей странице. Увидала - "рамочку", - черная рамочка на белом, и в ней стихи: "Я знаю: век уж мой измерен" Положила ландышек на это место, закрыла книгу. По зале прыгала Анюта, говорила - давилась счастьем: "Кра сенькую дали с ума-а сойти-и!.." Даринька метнулась к окнам, пригляделась "Скорей, Анюта побежим!" Накинула шубейку: скорей, скорей!.. Анюта прыгала по зале, совала ногу в валенок. "Барыня, что ж без сапожков-то!.." - "Скорей, скорей!.."

Они прошли парадным, притворили, примяли снегом. Кому войти, метель такая. В сугробах заметало дыры от шагов. Весь переулок завалило, не проехать. Захватывало дух, давило, с ног валило. Они остановились, отдышались. Бухало в садах, ходило ветром. На углу, к бульвару, было глухо, ни души, Сыпало снегом, мелким, спорым. Так всегда, когда метель взялась надолго.

XXIV ИССТУПЛЕНИЕ

Начались, как называла их Даринька, "дни безумия". Виктор Алексеевич говорил скорбно - "дьявольские дни", разумея под этим и с к у ш е н и е. После Даринька ужасалась, как могло случиться, что она все забыла и предалась п р е л е с т и. О том, что было с ней в те дни, она говорила, с недоумением: "Я себя не с л ы ш а л а, как во сне".