Даринька очнулась - и увидала себя простертой у аналойчика, на спине раскинутой. Сон ее был "безумный", она стыдилась его рассказывать. Говорила только: "Была в полном изнеможении, вся р а з ъ я т а". После сего, отчаявшаяся, вышла она из "детской", но побоялась спальни и уснула тревожным сном, при лампе, на "пламенном" диване.

Проснулась от грохота дров в кухне, Было к шести часам. Удивилась, что в руке у нее тетрадка со стишками, и вспомнила: надо поехать в город, купить игрушку.

Даринька вышла рано. Метель все не утихала, с крыш мело снеговыми ворохами. Карп разгребал у дома, подивился: в такую крутень - и в город! Она, как бы извиняясь, сказала ему, что надо купить игрушку, просил в письме Виктор Алексеевич, - мальчика его рождение нынче. Карп проводил: "Ну, час вам добрый". Слава Богу, попался на Страстной площади старик извозчик. "В город далеко, барышня снегу лошади пo брюхо". Едва повез. Не было видно часов на колокольне.

Проезды у Иверской забило снегом. В Рядах было необычно пусто, Купцы с молодцами забавлялись снегом, отгребали сугробы из проходов, откапывали пропавшие ступеньки. В Игрушечном ряду, пролетном, стукало и мотало ветром румяные маски-рожи в войлочно-рыжих бакенбардax. Даринька нашла игрушечную лавку, где, кажется, покупали они гусарчика и куклу, - и не туда попала: там был совсем молодой хозяин, тут - какой-то седой и неприятный, - и вспомнила: кажется, тот самый, неприятный, который т о г д а на бегах кричал дребезжащим голосом, - все каркал: "Попомните мое слово!" Она было хотела выйти, но купец в лисьей шубе приветливо поклонился и сказал дребезжащим голосом: "Первый почин легкая у вас, барышня, рука, на счастье!" Даринька растерялась - и осталась.

"Для барышни вам или для молодого человека-с?" Глазели из картонок голубенькие боярышни и пышные расписные кормилицы в кисейкax, какие-то неприятные атласные будуарчики жестко светились зеркальцами, в пустых, неприятных ванночках мертво белели каменные младенчики, остро воняло клеем и скипидарной краской, - все смешивалось в кучу, все было почему-то неприятно, глаза ничего не находили. "Видимо, вам для братца? Как-с, для племянничка? а-а так-с, для знакомого мальчика молоденькие сами, где же еще для своего-то Как не найдете ничего да вот, попомните мое слово, найдем, что нужно - уважительно занимал купец. - Вот лошадка начальная, глядите съемное седлецо, стремена самые наглядные. Есть лошадка?.. Ну, в таком разе возьмите настоящую машину, с живым свисточком извольте прислушаться, как засвистит - И купец в лисьей шубе, прищурясь хитро, показал, как свистит машина. - Опять все есть! Ведь вот нам какая незалада с вами. В таком разе вот что сообразим попомните мое слово, лучшего не найтить". И, взяв шестик с крючком на конце, купец показал на полку, где висели картоны с касками. "Покупают и алистократы, очень благородное занятие. Кавалергарда возьмите, Цена ему шесть рублей серебром, а с вас из уважения к такой погоде, четыре рубля семь гривен. А то, на что лучше, возьмите кирасира три с полтиной, со шпорами. В самый теперь раз, все на Балканы едут, добровольно на турку пойдет ваш крестничек чего же лучше-с! - И подцепил на крючок кавалергарда, - Не тот-с? Можно и отменить-с, как вам приятней-с гусара снимем. Попомните мое слово, прямо вас расцелует три с полтиной, дешевле репы". Было все самое натуральное, блестящее: черная лаковая каска, пушистые золотые эполеты, красная грудь навыгиб, сабелька, патронташ и шпорки, - "не гусар, а блеск-с!". И купец хитро усмехнулся. Вышла она из лавки с тяжелым чувством: казалось неслучайным, что попала к "этому неприятному".

Она попросила Карпа сейчас же отнести на Поварскую, передать "бабушке", как писал Виктор Алексеевич, - и сказать, что это прислал папа. Подумала: почему - "бабушке"?

О н а, очевидно, в Петербурге. Ну, теперь все равно. Теперь надо что же?.. Да, одеться десять уж пробило.

Даринька спешила, дрожали руки, валились шпильки, узкие башмачки не надевались, лопнула планшетка у корсета, воротнички сминались, лицо пылало, Даринька надела синее шерстяное, "воскресное", - у "голубенькой принцессы" хвост был совсем отрепан, - подхватила подол несносным "пажем", незажимающим, увидала, как задрано, белую юбку видно, опустила и в изнеможении упала в кресло. Спрашивала себя мучительно; "Зачем я это?!", внушала себе, что "это последний раз", отбегала к часам, считала, сколько еще осталось: "Рано, только без двадцати одиннадцать попозже лучше?..", боялась, что опоздает, может, кто-нибудь помешает. Радовалась, что послала Карпа: не увидит. Подушила кружевной платочек своим грэп эплем, увидала серебряный флакончик, вспомнила: "По-дэ-вьерж все мужчины любят!" - и попрыскала чуть на платье. Думала - ротонду или шубку?.. Лучше шубку, "руки не связаны". Надела шапочку, лучше подходит к шубке, да и метель, не повязалась шалью. "А волосы растреплет?.. подниму воротник" - и вышла стремительно парадным, даже не сказав Анюте, не стукнув дверью.

Даринька заставила себя идти спокойно, старалась унять мысли. На повороте переулка, откуда видно, как проезжают по бульвару, остановилась передохнуть. Тревожилась: что о н ей скажет и как она ответит. Вышло все очень просто.

У выхода из переулка она увидела темневшую в метели голову лошади: самой лошади не было за домом видно. Голова заносилась и кивала, и по гордому, неспокойному закиду Даринька узнала плута Огарка. Остановилась - и вышла, "словно ее толкнуло".

"Вы!.." - услыхала она радостно-возбужденный возглас и увидела, как вскинулся-заиграл Огарок. Взглянула из-под ресниц, смущенно, и не узнала Вагаева: он был в венгерке с седым барашком, в промятой шапке, - казался совсем другим. "Не могу поздороваться, поцеловать вам руку, простите, Дари" - говорил Вагаев с ласково-поясняющей улыбкой, силясь держать Огарка. Рысак закидывался, трепал беговые санки, как коробок. "Видите какой! вас смутился - Вагаев отвалился, совсем головой за санки, затягивая вожжи, и любовался на Дариньку вполглаза. - Вот что подойдите сзади, осторожно только, берите сначала меня под руку так так прыгайте, прыгайте!.. чудесно, крепче только под руку, крепче, крепче!.." - Даринька впрыгнула, Вагаев прижал ее руку локтем - и все метнулось.

"Прижмитесь крепче не страшно? - спрашивал он, счастливый, говорили его глаза из-под барашка, намерзший ус, - Ближе ко мне, Дари!.." - настаивал он, правя, засматривая вперед и тяня за собой Дариньку.

Она вспоминала после это "безумие", это уносившее ощущение "прелести", уносившее в небывалое, к у д а - т о, что любила она в метели. Где-то свернули Поварская?.. Неслись палисадники Садовой, потом Триумфальные ворота Тверской-Ямской Рысак посбавил, пошел рысцой. Вагаев взглянул на Дариньку, в разгоревшееся ее лицо, в налившиеся от ветра губы, обнял горячим взглядом, так ясно говорившим, и прижал ее руку локтем. "Куда?" Она не знала. "Как я счастлив!.. - говорил восторженно Вагаев. - Боже, как я счастлив!.. Я не мог спать после вчерашнего, всю ночь безумствовал, был у Яра, искал вас в песнях Знаете что махнем в Разумовское, к цыганам! можно? на час, не больше мо-жно?.." Она сказала ему ресницами. "Последний ведь раз мы с вами Встретимся в Петербурге, да? Помните, говорили, да? Мне пора в полк, но вы п р и к а з а л и мне остаться все закрыли. Не буду больше, простите - сказал он нежно, видя ее смущение. - Слушал песни весь в вас, в мечтах о вас вас слушал, вы сами песня, только не спеть ее"

Огарок подвигался шагом. Вагаев говорил "безумно". Было чувство бездумного покоя: ехать, слушать