Даринька спешила, дрожали руки, валились шпильки, узкие башмачки не надевались, лопнула планшетка у корсета, воротнички сминались, лицо пылало, Даринька надела синее шерстяное, "воскресное", - у "голубенькой принцессы" хвост был совсем отрепан, - подхватила подол несносным "пажем", незажимающим, увидала, как задрано, белую юбку видно, опустила и в изнеможении упала в кресло. Спрашивала себя мучительно; "Зачем я это?!", внушала себе, что "это последний раз", отбегала к часам, считала, сколько еще осталось: "Рано, только без двадцати одиннадцать попозже лучше?..", боялась, что опоздает, может, кто-нибудь помешает. Радовалась, что послала Карпа: не увидит. Подушила кружевной платочек своим грэп эплем, увидала серебряный флакончик, вспомнила: "По-дэ-вьерж все мужчины любят!" - и попрыскала чуть на платье. Думала - ротонду или шубку?.. Лучше шубку, "руки не связаны". Надела шапочку, лучше подходит к шубке, да и метель, не повязалась шалью. "А волосы растреплет?.. подниму воротник" - и вышла стремительно парадным, даже не сказав Анюте, не стукнув дверью.

Даринька заставила себя идти спокойно, старалась унять мысли. На повороте переулка, откуда видно, как проезжают по бульвару, остановилась передохнуть. Тревожилась: что о н ей скажет и как она ответит. Вышло все очень просто.

У выхода из переулка она увидела темневшую в метели голову лошади: самой лошади не было за домом видно. Голова заносилась и кивала, и по гордому, неспокойному закиду Даринька узнала плута Огарка. Остановилась - и вышла, "словно ее толкнуло".

"Вы!.." - услыхала она радостно-возбужденный возглас и увидела, как вскинулся-заиграл Огарок. Взглянула из-под ресниц, смущенно, и не узнала Вагаева: он был в венгерке с седым барашком, в промятой шапке, - казался совсем другим. "Не могу поздороваться, поцеловать вам руку, простите, Дари" - говорил Вагаев с ласково-поясняющей улыбкой, силясь держать Огарка. Рысак закидывался, трепал беговые санки, как коробок. "Видите какой! вас смутился - Вагаев отвалился, совсем головой за санки, затягивая вожжи, и любовался на Дариньку вполглаза. - Вот что подойдите сзади, осторожно только, берите сначала меня под руку так так прыгайте, прыгайте!.. чудесно, крепче только под руку, крепче, крепче!.." - Даринька впрыгнула, Вагаев прижал ее руку локтем - и все метнулось.

"Прижмитесь крепче не страшно? - спрашивал он, счастливый, говорили его глаза из-под барашка, намерзший ус, - Ближе ко мне, Дари!.." - настаивал он, правя, засматривая вперед и тяня за собой Дариньку.

Она вспоминала после это "безумие", это уносившее ощущение "прелести", уносившее в небывалое, к у д а - т о, что любила она в метели. Где-то свернули Поварская?.. Неслись палисадники Садовой, потом Триумфальные ворота Тверской-Ямской Рысак посбавил, пошел рысцой. Вагаев взглянул на Дариньку, в разгоревшееся ее лицо, в налившиеся от ветра губы, обнял горячим взглядом, так ясно говорившим, и прижал ее руку локтем. "Куда?" Она не знала. "Как я счастлив!.. - говорил восторженно Вагаев. - Боже, как я счастлив!.. Я не мог спать после вчерашнего, всю ночь безумствовал, был у Яра, искал вас в песнях Знаете что махнем в Разумовское, к цыганам! можно? на час, не больше мо-жно?.." Она сказала ему ресницами. "Последний ведь раз мы с вами Встретимся в Петербурге, да? Помните, говорили, да? Мне пора в полк, но вы п р и к а з а л и мне остаться все закрыли. Не буду больше, простите - сказал он нежно, видя ее смущение. - Слушал песни весь в вас, в мечтах о вас вас слушал, вы сами песня, только не спеть ее"

Огарок подвигался шагом. Вагаев говорил "безумно". Было чувство бездумного покоя: ехать, слушать

"Крепче меня возьмите милая!.. еще крепче!.." - сказал Вагаев и крикнул: "Гей!.."

Это был гон, безумный, страшный. Слышалось только - гей!.. гей!.. - взмывало и заливало сердце. Летело снегом, брызгам, конским теплом дыхания, струилось нежно Она припала к плечу Вагаева, чувствовала его глаза, так близко

Что было- она не помнила

Стояли где-то. Направо шла дорога. Снег чуть сеял. Вагаев спрашивал тревожно: "Ничего теперь?.. ваша рука вдруг выскользнула из моей, вы помертвели как я испугался, за вас но плут как раз остановился, сам вот умница! Как, ничего теперь?" Даринька говорила "как во сне": "Все вдруг закружилось упало сердце мы в лесу как тихо". "В Разумовском, - сказал Вагаев, - ангел нежный! как я люблю вас, милая Дари моя!.. Вон Любаша, машет нам, бежит"

Реял редкий снег, чернели ели. В сугробах синела дача. Бежала пестрая Любаша, в шали. Пожилой цыган, в поддевке, скалил зубы. Любаша лопотала, топталась в кованых сапожках, жгла глазами. "Светленькую привез, вот хорошо-то у, закутим!" Шептала Дариньке, вела в сугробах. На крыльце в снегу бренчали на гитарах "встречу". Метнулась за сугробом голова Огарка, голос Вагаева кричал: "Сейчас я, барышню согрейте!"

Любаша топотала, держала Дариньку за плечи, любовалась: "Кралечка-то какая!.. как же не любить такую я влюбилась!.."

Дариньку ввели в покои.