"Крепче меня возьмите милая!.. еще крепче!.." - сказал Вагаев и крикнул: "Гей!.."

Это был гон, безумный, страшный. Слышалось только - гей!.. гей!.. - взмывало и заливало сердце. Летело снегом, брызгам, конским теплом дыхания, струилось нежно Она припала к плечу Вагаева, чувствовала его глаза, так близко

Что было- она не помнила

Стояли где-то. Направо шла дорога. Снег чуть сеял. Вагаев спрашивал тревожно: "Ничего теперь?.. ваша рука вдруг выскользнула из моей, вы помертвели как я испугался, за вас но плут как раз остановился, сам вот умница! Как, ничего теперь?" Даринька говорила "как во сне": "Все вдруг закружилось упало сердце мы в лесу как тихо". "В Разумовском, - сказал Вагаев, - ангел нежный! как я люблю вас, милая Дари моя!.. Вон Любаша, машет нам, бежит"

Реял редкий снег, чернели ели. В сугробах синела дача. Бежала пестрая Любаша, в шали. Пожилой цыган, в поддевке, скалил зубы. Любаша лопотала, топталась в кованых сапожках, жгла глазами. "Светленькую привез, вот хорошо-то у, закутим!" Шептала Дариньке, вела в сугробах. На крыльце в снегу бренчали на гитарах "встречу". Метнулась за сугробом голова Огарка, голос Вагаева кричал: "Сейчас я, барышню согрейте!"

Любаша топотала, держала Дариньку за плечи, любовалась: "Кралечка-то какая!.. как же не любить такую я влюбилась!.."

Дариньку ввели в покои.

XXV «ПРЕЛЕСТЬ»

Дарянька говорила, что в ту поездку в Разумовское она потеряла голову и сказала Вагаеву "неосторожное". В "Голубых письмах" Вагаев ей напоминал об этом, но она не хотела верить, чтобы она именно так и сказала.

- Может быть, и сказала - рассказывал Виктор Алексеевич. - В ту поездку случилось происшествие, потрясшее Дариньку "явным указанием Господним" и как бы связавшее ее с Димой: случилось чудо и это "чудо" могло толкнуть ее. Впоследствии Даринька постигла духовным опытом, что в этом "чуде" таилась уловляющая п р е л е с т ь. Я не могу винить ее, если даже забыть о "чуде". Она легко возбуждалась от шампанского, я сам развращал ее, сам прибегал к этому средству, чтобы усладиться "любовной искрой". Этим воспользовался и Дима. Шампанское и разгул цыганский могли ее возбудить, Дима об этом позаботился, и Даринька могла ответить на пылкие его признания. Он умел очаровывать. И в таком состоянии - еще и "чудо"!..

После гона на рысаке Даринька чувствовала себя разбитой, Любаша сияла с нее шубку и сапожки, устроила у пылавшего камина и заставила выпить чаю с ромом. Было уютно, просто, - Дариньке у цыган нравилось. Любаша гладила ее руку, засматривала в глаза, ластилась: "Шепни, кралечка, нашла по сердцу?"

Комната была большая, с хрустальной люстрой. В высокие окна, до пола, виднелись занесенные смелом ели. Похоже было на барский старинный зал. с колонками в глубине и хорами, но все было ветхое и сбродное: ободранные кресла, скамейки, табуретки, даже ящики. Узорный паркетный пол был захожен до липкости, а у камина прожжен до дырьев, в обуглившейся большой дыре, набитой снегом, торчали смоленые бутылки. Приносили на ногах и тут же оттопывали снег, швыряли окурки и плевали. Цыгане кланялись, прикладывая к сердцу руку, сверкали глазами и зубами. Цыганки льнули и восхищались льстиво, болтали между собой по-своему. Скоро пришел Baгаев, почтительно склонился и заявил, что хотел доставить удовольствие пообедать в цыганской обстановке, - не скучно ей? Даринька сказала, что очень нравится: как в деревне. Вагаев хлопнул в ладоши и велел подавать обед. "Это наш старый загородный домик, заброшенный я его отдал моим друзьям - цыганам, а они, посмотрите, как. все отделали! - ткнул он ногой к дыре. - Зато встречают, мошенники, по-царски!" Старый цыган, куривший на корточках у огня, сказал: "Мы тебя не за дом встречаем, а за сердце песнями молимся, счастье бы тебе выдалось". Оглядел Дариньку и почмокал: "Король-барышня за таким молодчиком каждая девка побежит!" И все загакали. Вагаев взглянул на Дариньку - правда ли? Она отвела ресницы. "А вот и не побежит" - мимо сказал Вагаев.

Обедали за круглым столом, ели и пили жадно. Кушанья были домашние: лапша куриная, горячая свинина с ледяными огурцами, гусь с капустой, сладкие пироги. Цыганки потчевали вишневой наливкой - хоть пригубь-то! Вагаев потягивал шампанское, курил. Захлопали пробки, затренькали гитары. Вагаев подал Дариньке бокал. "За здоровье прелестной королевы!" Запели "чарочку". Цыганки льнули, обнимали за талию, заискивали в глаза, "Ой, писаная-хорошая-глазастая!.."

Стол убрали, и пошло веселье - пляски, песни. Песни томили, горячили. Пел молодой цыган с усталыми глазами: ему подпевали вздохом - томили сердце. Любаша спела "любимую" - "Скаж-жи зачэм тэбя я встре-рэтил". Так спела, что старый цыган ругнулся: "У, зелень злая сердце с тебя горит!" Вагаев глядел на Дариньку. Она чувствовала его - и не смотрела. Потом плясали. Плясала зеленая Любаша и молодой, с усталыми глазами. Цыган ловил ее, а она не давалась, извивалась - и вдруг далась. "У, зелень злая", - хрипнул старик и сплюнул. От танца стало неспокойно. Пили шампанское. Вагаев все упрашивал: ну, еще, один глоточек! Из камина выпало полено и мерцало. Голова у Дариньки кружилась, в глазах мерцало. Вагаев затревожился, уж не угар ли. Цыгане говорили: "Мы все в угаре, не учуешь". Открыли двери на террасу и форточки.