XXV «ПРЕЛЕСТЬ»

Дарянька говорила, что в ту поездку в Разумовское она потеряла голову и сказала Вагаеву "неосторожное". В "Голубых письмах" Вагаев ей напоминал об этом, но она не хотела верить, чтобы она именно так и сказала.

- Может быть, и сказала - рассказывал Виктор Алексеевич. - В ту поездку случилось происшествие, потрясшее Дариньку "явным указанием Господним" и как бы связавшее ее с Димой: случилось чудо и это "чудо" могло толкнуть ее. Впоследствии Даринька постигла духовным опытом, что в этом "чуде" таилась уловляющая п р е л е с т ь. Я не могу винить ее, если даже забыть о "чуде". Она легко возбуждалась от шампанского, я сам развращал ее, сам прибегал к этому средству, чтобы усладиться "любовной искрой". Этим воспользовался и Дима. Шампанское и разгул цыганский могли ее возбудить, Дима об этом позаботился, и Даринька могла ответить на пылкие его признания. Он умел очаровывать. И в таком состоянии - еще и "чудо"!..

После гона на рысаке Даринька чувствовала себя разбитой, Любаша сияла с нее шубку и сапожки, устроила у пылавшего камина и заставила выпить чаю с ромом. Было уютно, просто, - Дариньке у цыган нравилось. Любаша гладила ее руку, засматривала в глаза, ластилась: "Шепни, кралечка, нашла по сердцу?"

Комната была большая, с хрустальной люстрой. В высокие окна, до пола, виднелись занесенные смелом ели. Похоже было на барский старинный зал. с колонками в глубине и хорами, но все было ветхое и сбродное: ободранные кресла, скамейки, табуретки, даже ящики. Узорный паркетный пол был захожен до липкости, а у камина прожжен до дырьев, в обуглившейся большой дыре, набитой снегом, торчали смоленые бутылки. Приносили на ногах и тут же оттопывали снег, швыряли окурки и плевали. Цыгане кланялись, прикладывая к сердцу руку, сверкали глазами и зубами. Цыганки льнули и восхищались льстиво, болтали между собой по-своему. Скоро пришел Baгаев, почтительно склонился и заявил, что хотел доставить удовольствие пообедать в цыганской обстановке, - не скучно ей? Даринька сказала, что очень нравится: как в деревне. Вагаев хлопнул в ладоши и велел подавать обед. "Это наш старый загородный домик, заброшенный я его отдал моим друзьям - цыганам, а они, посмотрите, как. все отделали! - ткнул он ногой к дыре. - Зато встречают, мошенники, по-царски!" Старый цыган, куривший на корточках у огня, сказал: "Мы тебя не за дом встречаем, а за сердце песнями молимся, счастье бы тебе выдалось". Оглядел Дариньку и почмокал: "Король-барышня за таким молодчиком каждая девка побежит!" И все загакали. Вагаев взглянул на Дариньку - правда ли? Она отвела ресницы. "А вот и не побежит" - мимо сказал Вагаев.

Обедали за круглым столом, ели и пили жадно. Кушанья были домашние: лапша куриная, горячая свинина с ледяными огурцами, гусь с капустой, сладкие пироги. Цыганки потчевали вишневой наливкой - хоть пригубь-то! Вагаев потягивал шампанское, курил. Захлопали пробки, затренькали гитары. Вагаев подал Дариньке бокал. "За здоровье прелестной королевы!" Запели "чарочку". Цыганки льнули, обнимали за талию, заискивали в глаза, "Ой, писаная-хорошая-глазастая!.."

Стол убрали, и пошло веселье - пляски, песни. Песни томили, горячили. Пел молодой цыган с усталыми глазами: ему подпевали вздохом - томили сердце. Любаша спела "любимую" - "Скаж-жи зачэм тэбя я встре-рэтил". Так спела, что старый цыган ругнулся: "У, зелень злая сердце с тебя горит!" Вагаев глядел на Дариньку. Она чувствовала его - и не смотрела. Потом плясали. Плясала зеленая Любаша и молодой, с усталыми глазами. Цыган ловил ее, а она не давалась, извивалась - и вдруг далась. "У, зелень злая", - хрипнул старик и сплюнул. От танца стало неспокойно. Пили шампанское. Вагаев все упрашивал: ну, еще, один глоточек! Из камина выпало полено и мерцало. Голова у Дариньки кружилась, в глазах мерцало. Вагаев затревожился, уж не угар ли. Цыгане говорили: "Мы все в угаре, не учуешь". Открыли двери на террасу и форточки.

Вагаев провел Дариньку в синюю гостиную и усадил за стол.

"Вот теперь синие у вас глаза, - говорил он, любуясь, - вы всегда д р у г а я. Посмотрите, вот еще синие глаза, еще красавица это моя бабка! - показал он на портрет молодой женщины в черных локонах, с обнаженными плечами. - Глаз только мне не подарила". Даринька взглянулa в его глаза, хотела сказать: "Зачем вам?" - и сказала: "Красавица - платья какие были". "Но что бы о вас сказали!" - поглядел Baгaeв и взял осторожно ее руку. Она не отнимала ее. Он целовал ей руки, глядел в глаза, но они уклонялись, не давались. "Неужели последний раз вас вижу!" - сказал он горько. Она, не думая, спросила: "Почемy - последний?" "Вы хотите чтобы н е последний? чтобы я остался?!" - сказал он тихо. Она кивнула. Горячие, сухие ее губы приоткрылись, как бы в жару, - об этом он сказал ей после, - и он поцеловал ее.

Даринька быстро отстранилась и закрыла лицо руками. - "Не надо нe надо так!.. - шептала она в испуге, - и открылась: в глазах ее блестели слезы. - Вы меня завезли сюда и так со мной!.." Она смотрела на него укором, с болью, - об этом он ей напоминал в письмах. Он сказал смущенно: "У меня не было и мысли вас оскорбить! я не совладал с собой, простите".

В зале бренчали на гитаре, топотали. Даринька попросилась сейчас же ехать. Вагаев крикнул, чтобы запрягали. Прибежала Любаша, обтянулась зеленой шалью, словно ей было холодно, и смеялась, блестя глазами: "Что рано, ай не терпится?" Прильнула к Дариньке и пошептала: "Счастливая-любимая первая у него такая, знаю!" "Не такая, как мы с тобой!" - сказал Вагаев. Цыганка вдумчиво оглядела Дариньку. "Не такая - мотнула она сережками. - Неуж так и поедешь, без укутки, в пургу лихую! Стой-погоди" Любаша взяла с залавка вязаный платок, оренбургский, легкий, что греет теплей лисицы, вкладывается на спор в яичко и легко продевается в колечко. "Укутаю тебя, куколку бескровная ты, замерзнешь". И, не слушая отговорок, повязала Дариньку с шапочкой, перехватила крестом под грудью и завязала сзади. "А теперь хоть в снегу ночуйте!" "Иди, зелень злая, поцелую", - сказал Вагаев. "Неуж поцелуешь?" - сказала усмешливо цыганка, подошла к нему, пятясь, перегнулась и ждала, запрокинув голову. Вагаев взял ее за мотавшиеся сережки и поцеловал в голову.

"Что больно высоко целуешь бывало, умел пониже?" - сказала усмешливо Любаша.

"Был пониже", - сказал Вагаев.

Опять поднялась метель, сыпало и хлестало в окна. Старый цыган сказал ворчливо: "Пьяные, некому понять, что барышню потеплей бы надо" - и потянул с дивана медвежью шкуру. Провожали гитарами и песней. Старик укутал ноги Дариньке: "Вместе-то и потеплей вам будет гу-ляй!.." Цыгане ударили в гитары: "Как по улице метелица ме-тет!.."