Вагаев провел Дариньку в синюю гостиную и усадил за стол.

"Вот теперь синие у вас глаза, - говорил он, любуясь, - вы всегда д р у г а я. Посмотрите, вот еще синие глаза, еще красавица это моя бабка! - показал он на портрет молодой женщины в черных локонах, с обнаженными плечами. - Глаз только мне не подарила". Даринька взглянулa в его глаза, хотела сказать: "Зачем вам?" - и сказала: "Красавица - платья какие были". "Но что бы о вас сказали!" - поглядел Baгaeв и взял осторожно ее руку. Она не отнимала ее. Он целовал ей руки, глядел в глаза, но они уклонялись, не давались. "Неужели последний раз вас вижу!" - сказал он горько. Она, не думая, спросила: "Почемy - последний?" "Вы хотите чтобы н е последний? чтобы я остался?!" - сказал он тихо. Она кивнула. Горячие, сухие ее губы приоткрылись, как бы в жару, - об этом он сказал ей после, - и он поцеловал ее.

Даринька быстро отстранилась и закрыла лицо руками. - "Не надо нe надо так!.. - шептала она в испуге, - и открылась: в глазах ее блестели слезы. - Вы меня завезли сюда и так со мной!.." Она смотрела на него укором, с болью, - об этом он ей напоминал в письмах. Он сказал смущенно: "У меня не было и мысли вас оскорбить! я не совладал с собой, простите".

В зале бренчали на гитаре, топотали. Даринька попросилась сейчас же ехать. Вагаев крикнул, чтобы запрягали. Прибежала Любаша, обтянулась зеленой шалью, словно ей было холодно, и смеялась, блестя глазами: "Что рано, ай не терпится?" Прильнула к Дариньке и пошептала: "Счастливая-любимая первая у него такая, знаю!" "Не такая, как мы с тобой!" - сказал Вагаев. Цыганка вдумчиво оглядела Дариньку. "Не такая - мотнула она сережками. - Неуж так и поедешь, без укутки, в пургу лихую! Стой-погоди" Любаша взяла с залавка вязаный платок, оренбургский, легкий, что греет теплей лисицы, вкладывается на спор в яичко и легко продевается в колечко. "Укутаю тебя, куколку бескровная ты, замерзнешь". И, не слушая отговорок, повязала Дариньку с шапочкой, перехватила крестом под грудью и завязала сзади. "А теперь хоть в снегу ночуйте!" "Иди, зелень злая, поцелую", - сказал Вагаев. "Неуж поцелуешь?" - сказала усмешливо цыганка, подошла к нему, пятясь, перегнулась и ждала, запрокинув голову. Вагаев взял ее за мотавшиеся сережки и поцеловал в голову.

"Что больно высоко целуешь бывало, умел пониже?" - сказала усмешливо Любаша.

"Был пониже", - сказал Вагаев.

Опять поднялась метель, сыпало и хлестало в окна. Старый цыган сказал ворчливо: "Пьяные, некому понять, что барышню потеплей бы надо" - и потянул с дивана медвежью шкуру. Провожали гитарами и песней. Старик укутал ноги Дариньке: "Вместе-то и потеплей вам будет гу-ляй!.." Цыгане ударили в гитары: "Как по улице метелица ме-тет!.."

Любаша крикнула: "Ленточкой дай свяжу, постойте!" Даринька чувствовала себя стеснительно: нажимала ее нога Вагаева. Он понял, отодвинул ногу и попросил взять его под руку: "Удобно? ближе ко мне, саночки узкие". Цыгане грянули лихую:

Ходит ветер у ворот,

У ворот красотку ждет

Не дождешься, ветер мой,

Ты красотки молодой!..

Выехали незнакомой просекой. Рысак шел ровно. Вагаев его посдерживал. Падали сумерки в метели. Вагаев говорил о Петербурге: чудесно будет, когда она приедет - и перестал говорить о Петербурге: должно быть, вспомнил, что все переменилось и ее не будет в Петербурге. Она услыхала ногу его и отодвинулась. Он спросил, не холодно ли ногам. Нет, нисколько. Он продолжал: как ужасно, что должен ехать, без нее для него нет жизни Она молчала. Как утром, когда ехали в Разумовское, ею овладело чувство бездумного покоя: ехать, ехать и слушать его голос. "Как хорошо. Дари с вами, одни, в метели" - говорил Вагаев, Даринька слышала, как свежо пахнет снегом и чуть шампанским. "Как вы славно тогда сказали - Ди-ма! Я люблю вас, единственную, первую из женщин!.. ваши глаза не верят нет?.. скажите" Она сказала: "Это неправда, не первая" "Правда, клянусь! Те - не была любовь! я искал. Все мы ищем незаменимого, и я нашел вас нашел, ангел нежный в вас неземное обаяние в вас - святое особенная вы, вы сами себя не знаете, кто вы. Я никогда не благоговел, никогда не терялся но перед вами я чувствую себя совсем другим, перед вами мне стыдно самого себя о, вы!.."

- Даринька не знала, что хотел высказать Вагаев, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я ему говорил про Дариньку, из глупого хвастовства, пожалуй, какую необыкновенную я встретил. Я гордился, что нашел эту чистоту, святую. Тщеславился, что обольщенная мной - из древнего рода Д - незаконная, но она чудесно повторяет прекрасные черты, не раз воспетые, на известном портрете графини Д. Я гордился, что почитаемый святитель- далекий ее предок. Отсвет святого в ней, эти святые золотинки в ее глазах, выпавшие из божественной Кошницы, ее одухотворенная кротость, нежность ее великое целомудрие - это пленило Диму.