Любаша крикнула: "Ленточкой дай свяжу, постойте!" Даринька чувствовала себя стеснительно: нажимала ее нога Вагаева. Он понял, отодвинул ногу и попросил взять его под руку: "Удобно? ближе ко мне, саночки узкие". Цыгане грянули лихую:

Ходит ветер у ворот,

У ворот красотку ждет

Не дождешься, ветер мой,

Ты красотки молодой!..

Выехали незнакомой просекой. Рысак шел ровно. Вагаев его посдерживал. Падали сумерки в метели. Вагаев говорил о Петербурге: чудесно будет, когда она приедет - и перестал говорить о Петербурге: должно быть, вспомнил, что все переменилось и ее не будет в Петербурге. Она услыхала ногу его и отодвинулась. Он спросил, не холодно ли ногам. Нет, нисколько. Он продолжал: как ужасно, что должен ехать, без нее для него нет жизни Она молчала. Как утром, когда ехали в Разумовское, ею овладело чувство бездумного покоя: ехать, ехать и слушать его голос. "Как хорошо. Дари с вами, одни, в метели" - говорил Вагаев, Даринька слышала, как свежо пахнет снегом и чуть шампанским. "Как вы славно тогда сказали - Ди-ма! Я люблю вас, единственную, первую из женщин!.. ваши глаза не верят нет?.. скажите" Она сказала: "Это неправда, не первая" "Правда, клянусь! Те - не была любовь! я искал. Все мы ищем незаменимого, и я нашел вас нашел, ангел нежный в вас неземное обаяние в вас - святое особенная вы, вы сами себя не знаете, кто вы. Я никогда не благоговел, никогда не терялся но перед вами я чувствую себя совсем другим, перед вами мне стыдно самого себя о, вы!.."

- Даринька не знала, что хотел высказать Вагаев, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я ему говорил про Дариньку, из глупого хвастовства, пожалуй, какую необыкновенную я встретил. Я гордился, что нашел эту чистоту, святую. Тщеславился, что обольщенная мной - из древнего рода Д - незаконная, но она чудесно повторяет прекрасные черты, не раз воспетые, на известном портрете графини Д. Я гордился, что почитаемый святитель- далекий ее предок. Отсвет святого в ней, эти святые золотинки в ее глазах, выпавшие из божественной Кошницы, ее одухотворенная кротость, нежность ее великое целомудрие - это пленило Диму.

"Вы необычайны, - говорил Вагаев. - В вас все нежно, вы так прелестно говорите - неправда, не надо так - так детски-нежно, кроткая моя, мой ангел нежный!.." Его глаза светились, и он стал говорить стихи, которые она знала, о "райском ангеле":

В дверях эдема ангел нежный

Главой поникшею сиял

И глядел так, словно прощался с нею:

Прости, он рек, тебя я видел,

И ты недаром мне сиял

Она почувствовала близко его губы и в страхе отшатнулась. Он сказал: "Не бойтесь, я обещал вам другую я поцеловал бы, но перед вами я благоговею". Увидал, что глаза ее сечет метелью, снял алый шарфик, - теперь на нем был алый, - накрыл ее неловко и сказал: "Закройтесь хорошенько сами, или я вас закутаю". Она послушно повязалась. "Вы потеряли т о т шарфик, голубой, - сказала она, не думая, - я нашла его на крыльце и спрятала". Это вышло у нее совсем случайно. Он поблагодарил ее и попросил позволения заехать: можно? Она спохватилась, словно сама его зазвала, и сказала смущенно - можно. Так они ехали, неспешно, не чувствуя метели, увлеченные разговором и друг другом.