А вышло так. Старушка не раз выкликала Дашеньку, но та только робко, чуть слышно, "как ветерок", отвечала; "Я сейчас, матушка". Он ожидал смущенно, раздавленный всей этой чистотой и ясностью, а матушка Агния, благодушно мигая, как делают, когда говорят о детях, поведала шепотком, что это она стыдится такого господина, глаз показать боится "А уж как она про вас редкий день не помянет Господь мне послал такого святого господина, - так все и поминает. Она и в обитель-то к нам боялась тогда, как тоже поглядят ну-ка побрезгуем, не поверим, матушка-то игуменья строгая у нас, ни-ни ну-ка какое недоумение с квартальным или там девичье обстояние, - вот и боялась. А вы как ангел-хранитель были, наставили ее про обитель, она и укрепилась. Разобрали дело, послали письмо квартальному, а нас он уважает, - с Канителева и истребовали пачпорт. А она - золотые руки, и голосок напевный, скоро и в крылошанки благословится, на послушание певное стихирки со мной поет, живая канареечка".

Он слушал воркующий шепоток, и тут появилась Дашенька. Она не вошла в покой, а остановилась под виноградом, молвив послушливо: "Что, матушка, угодно?"

- В этот миг все для меня решилось, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Это была не та, какую я, т е м н ы й, вожделением рисовал себе. Передо мной была осветленная, возносящая красота. Не красота это грубое слово тут, а прелестная девичья чистота юница, воистину непорочная. Большие, светлые, именно - осветляющие, звездистые, глаза такие встречаются необычайно редко. В них не было тревожного вопрошания, как тогда; они кротко и ласково светили. Раз всего на меня взглянула, осияла и отвела. И я понял, что отныне жизнь моя - в ней, или все кончится.

Матушка Агния сказала: "Ну, сероглазая моя, подойди поближе, не укусят". Она подошла ближе и сказала, кланяясь чинно, как белица: "Благодарю вас покорно, барин". Он поднялся и поклонился ей молча, как перед тем поклонился матушке Агнии: исходившему от нее с в е т у поклонился.

- Теперь это мне ясно, - вспоминал Виктор Алексеевич, - я поклонился п у т и, по которому она повела меня

Он сказал, обращаясь к матушке Агнии, что он очень рад, что благой случай устроил все. Старушка поправила: "Не случай, батюшка, а Божие произволение а случай-то - и слово-то неподходящее нам" - и улыбнулась ласково.

Он "в последний раз" - казалось ему тогда - оглянул белицу, от повязанного вкруг белого платочка с ясной полоской лба, от сияющих глаз, от детски-пухлого рта, по стройному стану, в белом, все закрывающем одеянии до земли. Поклонился и вышел, провожаемый добрым взглядом и словами матушки Агнии, спохватившейся: "Да проводи ты, чего замялась как бы они не заплутали",

Не было слышно шагов за ним.

IV ГРЕХОПАДЕНИЕ

По рассказам Виктора Алексеевича и по "смертной записке к ближним" Дарьи Ивановны, эта июльская встреча в келье матушки Агнии осталась для них благословеннейшим часом жизни. С этого часа-мига для него началось "высвобождение из потемок", для нее - "греховное счастье, страданием искупаемое".

Выйдя из монастырских ворот на Тверской бульвар, Виктор Алексеевич даже и не заметил ни многолюдства, ни "черной ночи", вдруг свалившейся на Москву: от Триумфальных ворот, с заката, катилась туча, заваливая все отсветы потухающей зари, все небесные щели, откуда еще, казалось, текла прохлада; сдавила и высосала воздух и затопляющим ливнем погнала пеструю толпу, устрашая огнем и грохотом. Виктор Алексеевич стоял на пустом бульваре, насквозь промокший, смяв свою майскую фуражку и с чего-то размахивая ею, - "приветствовал Божий гром".

- Я тогда все приветствовал, словно впервые видел, - рассказывал он:- монастырь, розовато вспыхивавший из тьмы, бившие в кресты молнии. Я был блаженно счастлив. Все изменилось вдруг, получило чудесный смысл, - какой, я не понимал еще, но великий и важный смысл. Будто сразу прозрел душевно не отшибком себя почувствовал, как это было раньше, а связанным с о в с е м с Божьим громом, с горящими крестами, с лужами даже, с плавающими в них листьями. Озарило всего меня, и сокровенная тайна бытия вдруг открылась на миг какой-то, и в с е о п р е д е л и л о с ь, представилось непреложно-нужным, осмысленным и живым, в свято-премудром Плане, - в "Живой Механике", а не в "игре явлений" иначе не могу и выразить: и этот страшащий гром, и освежающий ливень, и монастырь у веселого бульвара, и кроткая матушка Агния, и - о н а, девичья чистота и прелесть. Смыло, смело грозой всю мою духоту-истому, от которой хотел избавиться, и я почувствовал ликование- все обнять!

Это желание "обнять мир" вышло не от избытка духовности, как у Дамаскина или Франциска Ассизского, а из родственного сему, - из светлого озарения любовью.

- С той встречи, с того в и д е н и я в келье, с той освежительной грозы я полюбил впервые, - рассказывал Виктор Алексеевич, - хотя и любил раньше. Но те любви не озаряли душу. Да что же э т о?! Она, простая девушка, монастырка, не сказала мне и двух слов, ничего я о ней не знал, и вот только звук ее голоса, грудного, несказанная чистота ее, внятая мною, вдруг, и эти глаза ее, кроткий и лучезарный свет в них очаровали меня, пленили и повели. И, не рассуждая, я вдруг почувствовал, что именно в этом моем очаровании и есть смысл, какая-то бесконечно-малая того Смысла, который я ощутил в грозу, - в связанности моей со в с е м.