Даринька поняла, какое слово не сказал Карп. Конечно, любовница, блудница, как сказала тогда монахиня-сборщица на Тверской. Такая и есть, и все за глаза так и называют. И она вспомнила, как говорил ей Дима: Вы святая, вечная моя, Дари моя Ее почему-то испугало, что т а не в Петербурге.

- Даринька признавалась, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что ей даже приходило в сердце, как искушение, - уйти к Вагаеву, стать и его любовницей, все равно что она обезумела, вся была в исступлении. Ее испугало даже, что разрыва со мной не будет. Это, как и дальнейшее, объясняется как бы самовнушением, что Дима н а з н а ч е н ей. Но главное тут - отчаяние и боль, страх греха и сознание, что вся во грехе живет. Она, по примеру Димы, обвела рамочкой в Онегине отвечавшие сердцу строки:

То в высшем суждено совете

То воля неба: я твоя.

Она металась. Отсюда - и венец нетленный, все разрешающий.

Было довольно поздно, когда позвонились на парадном. Даринька испугалась, что это о н. Но это принесли от н е г о цветы. Вагаев писал на карточке: Ангел нежный, посылаю вам снежные цветы. Это была корзина белых камелий и азалий. Не успели наахаться Анюта со старушкой, как снова позвонились и принесли из другого магазина: ландыши, цикламены и сирень - все снежное. На карточке стояло: Завтра? Вагаев решительно безумствовал.

Было уже за полночь. Не раздеваясь, Даринька лежала в спальне. Горела ночная лампочка. Даринька вспоминала, как целовал ее Дима и умолял с ним ехать. Она знала, что не в силах противиться, что так и будет. Блудница, грешница - все равно.

Я себя разжигала мыслями, - писала она в записке к ближним, - припоминала самое искушающее, что читала в Четьи-Минеи о Марии Египетской, о преподобной Таисии-блуднице, о мученице Евдокии, яже презельною своею красотою многия прельщающи, аки сетию улови, о волшебной отроковице-прелестнице Мелетинии на винограднике, о преподобном Иакове-Постнике, о престрашном грехе его. В грехах их искала оправдания страстям своим и искушала Господа. Я распалялась дерзанием пасть всех ниже, грехом растлиться и распять себя покаянием. Но Господь милостиво послал мне знамение-крестный сон, и я постигла безумие свое и утлое во мне. Приближалось последнее испытание.

Даринька услыхала за окошком - хрустело снегом, и почувствовала, что это о н. Она потушила лампочку и заглянула. В сугробе стоял Вагаев, в размашистой шинели, смотрел к окну. Ее толкнуло в глубь комнаты, словно пронзило искрой. Вспомнилось, как недавно он так же стоял в снегу, чтобы только взглянуть на ваши окна. Она затаилась и смотрела. Вагаев шагнул и постучал по стеклу, чуть слышно. Она не отозвалась, таилась. Думала: Что же это ночью, пришел, стучится это только к т а к и м приходят ночью Увидела, как он пошел. Тихо открыла форточку и слушала, как хрустит по снегу.

Утром Вагаев ждал ее у переулка на лихаче. Даринька была в ротонде и модной шляпке, придававшей задорный вид. Он встретил ее почтительно, восхитился, как она ослепительна сегодня, бережно усадил, склонился поцеловать, по Даринька пугливо отстранилась: нет, нет Но почему же вчера?.. Вчера?.. такая была метель она ничего не помнит. Он посмотрел недоуменно и предложил поехать в Зоологический, там гуляние, катание с гор. Можно? Она кивнула. То, что было вчера, казалось совсем не бывшим. То было г д е-т о, совсем н е з д е с ь.

Метель утихла, проглядывало солнце. Вдоль улиц лежали горы снега, ползли извозчики. Вагаев теперь был тот же, смущающий, о п а с н ы й, - не тот, что вчера, в метели. Даринька чувствовала себя смущенной: хорошо ли это, что едет с ним? Он ее спрашивал, как она себя чувствует после вчерашнего приключения. Она сказала: Будто во сне все было. Он с удивлением повторил: Во сне?.. - и показалось, что он недоволен чем-то. Вспомнила про цветы, поблагодарила и сказала, что это ее стесняет. Тут что-нибудь дурное? - спросил Вагаев. - Может подумать Карп? Она поняла усмешку. Да, и Карп, и это меня стесняет. Он склонился подчеркнуто. Ей стало его жалко, словно его обидела. Чтобы о чем-нибудь говорить, боясь, что начнет говорить Вагаев, она сказала, что получила письмо из Петербурга: Виктор Алексеевич приезжает на этих днях, пишет, что так соскучился А вы? - спросил с холодком Вагаев. И я - сказала она просто. Значит, ничего не меняется, по-старому?.. - Не знаю - сказала она, вздохнув.

Зоологический сад весь был завален снегом, но народ подъезжал под флаги. В высоких сугробах извивались посыпанные песком дорожки. В занесенных, пустынных клетках уныло серели пни, перепрыгивали снегири, сороки. С высоких тесовых гор, под веселыми флагами, с гулом катили дилижаны, мчались под зелеными елками на снегу. На расчищенном кругло льду вертко носились конькобежцы, заложив руки за спину, возили на креслах детей и дам, под трубные звуки музыки. Вагаев предложил Дариньке - на коньках? Но она каталась еще плохо, - стыдливо отказалась. Он снял в теплушке шинель, надел серебряные коньки, усадил Дариньку на кресло с подрезами и погнал по зеленому льду так быстро, что замирало сердце. Потом показал искусство, резал фигуры и вензеля, делал волчка, вальсировал, и все на него залюбовались. Он был в венгерке, в тугих рейтузах, в алой, как мак, фуражке, красивый, ловкий. Когда они шли к горам, на пустынной дорожке, за сугробом он смело поцеловал ее. Она испуганно на него взглянула, хотела что-то сказать ему, но тут подходила публика, и все закрылось.

Катались с гор, рухались на раскатах, ухали. Катальщики почуяли наживу, старались лише. Довольно дилижанов, санки! Даринька оживилась, забывалась. Страшно было ложиться на низкие, мягкие американки, стыдно было приваливаться к н е м у на грудь, запахивать открывавшиеся ноги, жутко - в самом низу, на спуске, в вихре морозной пыли, стыдно и радостно было слышать, как крепко правит его рука, как держат и нажимают ноги. Еще? Еще. Вагаев шептал: Чудесно? Чудесно, да. Все забывалось в вихре. Вагаев горел в движениях, сжимал все крепче. Радостно было чувствовать, что он здесь, - не страшно. Вагаев правил уверенно. Все-таки раз свернулись, весело испугались, извалялись. Еще? Еще

После катания поехали в Большой Московский, - хотелось есть. Слушали новую машину, огромную, как алтарь, в меди и серебре. Играла она Лучинушку и Тройку. Вспомнился музыкальный ящик. Им подавали растегаи, стерляжью уху и рябчиков. Пили шампанское и кофе. Чудесно куда теперь? Завтра опять на горы?.. Последний день. Пошли дороги? - Говорят, кажется