Началось разгорание любви. Они виделись теперь каждую всенощную и искали друг друга взглядами. Находили и не отпускали. Ему нравилось ее робкое смущение, вспыхивающий румянец, загоравшиеся глаза, не осветляющие, не кроткие, а вдруг опалявшие и прятавшиеся в ресницах Взгляд ее делался тревожней и горячей. После этих всенощных встреч она молилась до исступления и томилась "мечтанием".

- Я ее развращал невольно, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Она каялась в помыслах, и старенький иеромонах-духовник наложил на нее послушание - по триста земных поклонов, сорокадневие.

Так, в обуревавшем томлении, подошла весна. Хотелось, но не было предлога, как в июле, зайти к матушке Агнии, справиться о девице Королевой. На Страстной неделе, за глубочайшими службами, распаленный весенним зовом, Виктор Алексеевич соблазнялся в храме и соблазнял. Это были томительно-сладостные дни, воистину с т р а с т н ы е. За Светлой заутреней был восторг непередаваемый: "В эту Святую ночь я только ее и видел!" Они целовались взглядами, сухо пылавшими губами. Он едва сдержался, чтобы не пойти в келью матушки Агнии. И опять, как в Николин день, послал с молодцом из магазина заранее заготовленное "подношение", до цветов. Послал и сластей, и закусок, и даже от Абрикосова шоколадный торт, и высокую "бабу", изукрашенную цукатами и сахарным барашком, и - верх кощунства! - "христосование": матушке Агнии большое розовое яйцо, фарфоровое, с панорамой "Воскресения", ей - серебряное яичко, от Хлебникова, с крестиком, сердечком и якорьком, на золотой цепочке.

- Представьте тридцатитрехлетнего господина, т а к подбирающегося к юнице чистой, к хранимому святостью ребенку - рассказывал Виктор Алексеевич. - Без думы о последствиях, да. Да еще пасхальное яичко, с "эмблемами"!

В субботу на Святой, в теплый и ясный день, когда он пришел со службы по-праздничному рано, когда в открытые окна живописного старого особнячка, выходившего в зеленевший сад, доносился веселый трезвон уходившей Пасхи и нежное пение зябликов - в то время в Москве были еще обширные и заглохшие сады, - подгромыхал извозчик, и у парадного тихо позвонились. Он пошел отпереть - и радостно и смущенно растерялся. Приехали гости совсем нежданные: матушка Агния, в ватном салопе, укутанная по-зимнему, в семь платков, и тоненькая, простенькая черничка Даша. Тут же они ему и поклонились, низко-низко, подобострастно даже. Он не мог ничего сказать, не понимал и не понимал, зачем же они приехали, и отступал перед ними, приглашая рукой - войти. Матушка Агния, которую молча раскутала черничка, стала искать иконы, посмотрела во все углы, перекрестилась на сад, в окошко, и умиленно пропела:

"А мы к вашей милости, сударь, премного вами благодарны за заботы о нас, сиротах втайне творите, по слову Божию спаси вас Господи, Христос Воскресе. Узнали сердцем, Дашенька так учуяла на Светлый День взысканы от вас гостинчиком вашим и приветом уж так задарены глазам не верим, а поглядишь"

Он растерянно повторял: "что вы, что вы" - и увидал благоговеющий взгляд, осиявший его когда-то, милые руки девичьи, вылезавшие сиротливо из коротких рукавчиков черного простого платья совсем монастырского покроя, и ему стало не по себе, - чего-то стыдно. А матушка Агния все тараторила напевно, "человеческая овечка":

"Примите, милостивец, благословение обители, освященный артос, всю святую неделю во храме пет-омолен, святой водицей окроплен, в болезнях целения подает - И она подала с полуземным поклоном что-то завернутое в писчую бумагу и подпечатанное сургучиком. - А это от нее вот ее трудами, уж так-то для вас старалась, весь пост все трудилась-вышивала"

И развернула белоснежную салфетку.

"Под образа подзорчик. по голубому полю серебрецом, цветочки, а золотцем - пчелки как живые! Работа-то какая, загляденье и колоски золотцем играют глазок-то какой прямо золотой, ручки серебряные. А образов-то у вас, как же не-ту?" - спросила она смущенно, оглядывая углы.

Он смутился и стал говорить невнятное.

- Мне стало стыдно, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что я смутил эту добрую старушку и оробевшую вдруг черничку, светлую. Но я нашелся и объяснил, надумал, что образа там а тут отдан мастеру "починить"!.. Так и сказал - "починить", как про сапоги, вместо хотя бы "промыть", что ли, - и вот, к Празднику т а к о м у и не вернул!

Матушка Агния посокрушалась, справилась, какой образ и чье будет "благословение", и сказала, как бы в утешение, что и у них тоже, в приделе Анастасии-Узорешительницы, отдали так вот тоже ковчежец, из-под главки, посеребрить-почистить, а мастерок-то пья-аненький, он и подзадержал а время-то самое родильное, зимнее зачинают-то по весне больше, радости да укрепления приезжают к ним получить, а ковчежца нет печали-то сколько было. И велела "сероглазой моей" достать подарочек - туфельку-подчасник, вишневого бархата, шитую тонко золотцем: два голубка, целуются. Это его растрогало, такая их простота-невинность: невесты такое дарят или супруга любимому супругу. Он развязно раскланялся, даже расшаркался и сказал: "Вот отлично, это мы вот сюда пристроим" - и приколол уже всунутой в петельку булавкой на стенку к письменному столу. А они стеснительно стояли и робко оглядывали длинные полки с книгами и синие "небесные пути", давно забытые. Он предложил им чаю, но матушка Агния скромно отказалась:

"Мы к вам, сударь, уж попимши чайку поехали а хозяюшки-то у вас нету, одни живете? Что ж нам беспокоиться. Простите, уж мы пойдем. Так вы нас обласкали, уж так приветили и сиротка моя первого такого человека увидала, молимся за вас, батюшка. А она теперь уже первый голосок на крылосе, не нахвалится матушка Руфина, всякие ей поблажки. Узнала, благодарить мы едем, двадцать копеечек из своих на извозчика нам дала, как же-с. А уж такая-то бережливая да и то сказать, какие у нас доходишки, чего сработаешь одеялами, вот стегаем, а то все добрые люди жалуют. Обитель у нас необщежительная, а все сам себе припасай. А меня ноги поотпустили, фершалиха наша из обеих натек повыпустила-облегчила, а то бы и службы великие не выстояла. Вот мы и добрались до вашей милости"