"Примите, милостивец, благословение обители, освященный артос, всю святую неделю во храме пет-омолен, святой водицей окроплен, в болезнях целения подает - И она подала с полуземным поклоном что-то завернутое в писчую бумагу и подпечатанное сургучиком. - А это от нее вот ее трудами, уж так-то для вас старалась, весь пост все трудилась-вышивала"

И развернула белоснежную салфетку.

"Под образа подзорчик. по голубому полю серебрецом, цветочки, а золотцем - пчелки как живые! Работа-то какая, загляденье и колоски золотцем играют глазок-то какой прямо золотой, ручки серебряные. А образов-то у вас, как же не-ту?" - спросила она смущенно, оглядывая углы.

Он смутился и стал говорить невнятное.

- Мне стало стыдно, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что я смутил эту добрую старушку и оробевшую вдруг черничку, светлую. Но я нашелся и объяснил, надумал, что образа там а тут отдан мастеру "починить"!.. Так и сказал - "починить", как про сапоги, вместо хотя бы "промыть", что ли, - и вот, к Празднику т а к о м у и не вернул!

Матушка Агния посокрушалась, справилась, какой образ и чье будет "благословение", и сказала, как бы в утешение, что и у них тоже, в приделе Анастасии-Узорешительницы, отдали так вот тоже ковчежец, из-под главки, посеребрить-почистить, а мастерок-то пья-аненький, он и подзадержал а время-то самое родильное, зимнее зачинают-то по весне больше, радости да укрепления приезжают к ним получить, а ковчежца нет печали-то сколько было. И велела "сероглазой моей" достать подарочек - туфельку-подчасник, вишневого бархата, шитую тонко золотцем: два голубка, целуются. Это его растрогало, такая их простота-невинность: невесты такое дарят или супруга любимому супругу. Он развязно раскланялся, даже расшаркался и сказал: "Вот отлично, это мы вот сюда пристроим" - и приколол уже всунутой в петельку булавкой на стенку к письменному столу. А они стеснительно стояли и робко оглядывали длинные полки с книгами и синие "небесные пути", давно забытые. Он предложил им чаю, но матушка Агния скромно отказалась:

"Мы к вам, сударь, уж попимши чайку поехали а хозяюшки-то у вас нету, одни живете? Что ж нам беспокоиться. Простите, уж мы пойдем. Так вы нас обласкали, уж так приветили и сиротка моя первого такого человека увидала, молимся за вас, батюшка. А она теперь уже первый голосок на крылосе, не нахвалится матушка Руфина, всякие ей поблажки. Узнала, благодарить мы едем, двадцать копеечек из своих на извозчика нам дала, как же-с. А уж такая-то бережливая да и то сказать, какие у нас доходишки, чего сработаешь одеялами, вот стегаем, а то все добрые люди жалуют. Обитель у нас необщежительная, а все сам себе припасай. А меня ноги поотпустили, фершалиха наша из обеих натек повыпустила-облегчила, а то бы и службы великие не выстояла. Вот мы и добрались до вашей милости"

Она еще долго тараторила. Он все-таки упросил ее присесть и выкушать хоть полрюмочки мадерцы. Она все отказывалась и благодарила, но все-таки присела и выпила мадерцы, хоть и не надо бы. Пригубила и черничка, опустив долгие темные ресницы, и облизнулась совсем по-детски. Он стал настаивать, чтобы она выпила все, до донышка. Она, в смущении, покорилась, щеки ее порозовели, на глазах проступили слезы. Сидела молча и робко оглядывала стены и на них синие, непонятные ей листы. Потом стала смотреть в окошко, на еще жиденькую сирень.

"Сине-льки-то у вас что бу-удет! - радовалась матушка Агния. - Да что же это мы, Дашенька так и не похристосовались с господином, а он нам Яичко ваше под образа повесила, под лампадку, молюсь - и вспомню А сероглазая-то моя сердечко ваше, и крестик, и цепочку - все на себе носит, на шейку себе повесила, покажь-ка милому барину"

И сама вытянула из-за ворота Дашеньки цепочку и навески, Дашенька сидела как изваяние, опустив глаза, словно и не о ней речь. Не подымая ресниц, заправила цепочку. А старушка все тараторила:

"Как же, как же., писанки с нами, в плечико поцелуем хоть" И она вынула из глубокого карма на розоватые писанки с выцарапанными добела крестами и буковками "X. В.".

Он принял писанки, приложился к виску матушки Агнии, а она поцеловала его в плечико. Потом, обняв Дашеньку глазами, он взял сомлевшую ее руку и, заглянув в убегающие глаза, трижды крепко поцеловал ее в податливый детский рот. Она шатнулась, и невидящие глаза ее наполнились вдруг слезами.

"Обычай святой, Господний" - умилилась матушка Агния, не замечавшая ничего.

Он проводил их, заперев парадное, и высунулся в окно. Дашенька вела матушку Агнию, и он ждал, не оглянется ли она. Она не оглянулась. И когда они доплелись до поворота переулка, он вспомнил, что не дал им денег на извозчика, а у них, пожалуй, и на извозчика нет.