Она еще долго тараторила. Он все-таки упросил ее присесть и выкушать хоть полрюмочки мадерцы. Она все отказывалась и благодарила, но все-таки присела и выпила мадерцы, хоть и не надо бы. Пригубила и черничка, опустив долгие темные ресницы, и облизнулась совсем по-детски. Он стал настаивать, чтобы она выпила все, до донышка. Она, в смущении, покорилась, щеки ее порозовели, на глазах проступили слезы. Сидела молча и робко оглядывала стены и на них синие, непонятные ей листы. Потом стала смотреть в окошко, на еще жиденькую сирень.

"Сине-льки-то у вас что бу-удет! - радовалась матушка Агния. - Да что же это мы, Дашенька так и не похристосовались с господином, а он нам Яичко ваше под образа повесила, под лампадку, молюсь - и вспомню А сероглазая-то моя сердечко ваше, и крестик, и цепочку - все на себе носит, на шейку себе повесила, покажь-ка милому барину"

И сама вытянула из-за ворота Дашеньки цепочку и навески, Дашенька сидела как изваяние, опустив глаза, словно и не о ней речь. Не подымая ресниц, заправила цепочку. А старушка все тараторила:

"Как же, как же., писанки с нами, в плечико поцелуем хоть" И она вынула из глубокого карма на розоватые писанки с выцарапанными добела крестами и буковками "X. В.".

Он принял писанки, приложился к виску матушки Агнии, а она поцеловала его в плечико. Потом, обняв Дашеньку глазами, он взял сомлевшую ее руку и, заглянув в убегающие глаза, трижды крепко поцеловал ее в податливый детский рот. Она шатнулась, и невидящие глаза ее наполнились вдруг слезами.

"Обычай святой, Господний" - умилилась матушка Агния, не замечавшая ничего.

Он проводил их, заперев парадное, и высунулся в окно. Дашенька вела матушку Агнию, и он ждал, не оглянется ли она. Она не оглянулась. И когда они доплелись до поворота переулка, он вспомнил, что не дал им денег на извозчика, а у них, пожалуй, и на извозчика нет.

- Вел я себя, как щелкопер, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Эти поцелуи я и до сего дня помню. И все вранье, и любованье ее смущением и целомудрием. Пришли, чистые обе, принесли святое, а я смаковал в мечтах И осталось это во мне, греховное, до конца, до самого страшного

Это "самое страшное" пришло скоро и неожиданно, - "как вихрем налетело". Виктор Алексеевич крепко помнил тот майский день - "неделю о слепом", - "ибо я именно был с л е п о й!" - неделю шестую но Пасхе, воскресение.

С "христосования" он так и не заходил в Страстной. Пришлось поехать в командировку, случилось где-то крушение, и надо было принимать разные комиссии. С взбитыми нервами, уставший, вернулся он к себе ранним утром и не узнал квартиры: за недели его отсутствия все распустилось и разрослось в саду, в комнатах потемнело, и сильная, пышная сирень так и ломилась в окна. Он распахнул их с усилием итак и ткнулся в душистые облака цветов. Застоявшийся воздух в комнате сменился горько-душистой свежестью, кружившей голову после вагонной ночи. Он выпил крепкого чаю с ромом, с наслаждением закурил и сел на подоконник. Сирень щекотала ему щеки, и ее горьковатый запах вызвал в его душе нежную грусть он ей, о "милой девочке", которую не видел с самого "поцелуя", его обжегшего. И вот кто-то чуть позвонил в парадное. Он пошел отпереть - и вдруг увидел е е! Он даже отшатнулся, увидав заплаканные, молящие глаза подумал: "Случилось что-то убежала из монастыря?.." - и в нем пробежало искрой, "поганенькой надеждой".

- Именно подленькой надеждой на ее беззащитность, беспомощность. Мелькнуло мне: вот, пришла к "доброму барину" И добрый барин достойно ее принял.

Что же случилось? Обыкновенное, но великое горе для нее: ночью внезапно скончалась матушка Агния, Обливаясь слезами, как ребенок, она лепетала спутанно, словно прося защиты: "Никого теперь бабушка тихо отошла склонилась и отошла" - она называла теперь не по-уставному- матушка, а по-родному: "Читала Писание никого теперь побежала сказать, утра все дожидалась бабушка раньше наказывала, чуть что предупредить похороны послезавтра парадные похороны" Она плакала надрывно, всхлипывая, как на ночном бульваре, в мартовскую ночь, потрясшую его "откровением раздавшегося неба". В нем защемило сердце, и он стал утешать ее. А она лепетала, всхлипывая и надрываясь: "Отошла ти-хо склонилась на бочок" Он слушал, стоя над ней, обнимая ее за плечи, прижимая к себе, жалея. Он говорил ей совсем невнятное, держал за холодную, трепетную руку и смотрел в залитые слезами блистающие глаза ее, ослепленные ярким солнцем, поднявшимся из-за сиреней.

Он усадил ее на диван, говорил нежно, страстно: "Бедная моя, девочка моя успокойся" - не помня себя, стал целовать ей руки, жалкие, мокрые глаза, прижимая ее к груди. Не помня себя, не понимая, может быть, смешивая его с кем-то, ласково утешающим, она трепетала в рыданиях на его груди. Он целовал ей детский, сомлевший рот, выбившиеся из-под платочка темные кудерьки Она открыла глаза, по которым застлало тенью, и исступленная его жалость перелилась безвольно в страстное исступление - в преступление.

Произошло ужасное, чего он хотел и ждал, что связало на счастье и на муки.