Черно-синие бархатные провалы перемежались седыми пятнами, звездным дымом, дыханьем звездным, - мириадами солнечных систем. Он беспомощно обводил глазами ночное небо, в глазах наплывали слезы, и ему вдруг открылось

- Трудно передать словами, что тут случилось со мной, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Прошло лет тридцать, но я как сейчас вижу: все дрогнуло, все небо, со всеми звездами, вспыхнуло взрывами огней, как космический фейерверк, и я увидал бездонность нет, не бездонность, а будто все небо разломилось, разодралось, как сверкающая бескрайняя завеса, осыпанная пылающими мирами, и там, в открывшейся пустоте, в не постижимой мыслью бездонной глыби - крохотный, тихий, постный какой-то огоннек, булавочная головка света, чутошный-чутошный проколик! И в неопределимый миг, в микромиг не умом, я постиг, в чем-то каким-то ну, душевным, что ли, вот отсюда идущим чувством?.. - показал он на сердце, - что исследовать надо там, та-ам, в этом проколике.но - и это самое оглушающее! - и там-то опять на-ча-ло, начало только, - все такое же, как и это, только что разломившееся небо! Меня ослепило, оглушило, опалило, как в откровении: дальше уже н е л ь з я, дальше - конец человеческого, предел.

Это был обморок, от переутомления, от перенапряжения мысли и зрения, может быть - от чрезмерного куренья, от дохнувшей в него весенней ночи. Он увидал себя на полу, лицом в полуосвещенный потолок. В открытую форточку вливался холодный воздух. Он поднялся, совсем разбитый, и поглядел в небо с неопределимо тревожным чувством. Звезд уже не было: так, кое-где, мерцали, в сквозистой ватке наплывающих облаков. Все было обыкновенное, ночное.

Это был обморок, продолжавшийся очень долго: часы показывали половину второго.

После он вспоминал, что в блеске раздавшегося неба огненно перед ним мелькали какие-то незнакомые "кривые", ж и в ы е, друг друга секущие параболы новые "пути солнца", - новые чертежи небесной его механики. Тут не было ничего чудесного, конечно, рассуждал он тогда, а просто-отражение света в мыслях: мыслители видят свои мысли, астрономы - "пути планет", и он, инженер-механик и астроном-механик, мог увидеть небесные чертежи - "пути". Но и еще, иное, увидел он: "бездонную бездну бездн" - иначе и не назвать. И в этом - еще, другое, до осязания внятное всем существом его: тот огонек-проколик, "точку точек", - так в нем определилось, - "предел человеческих пределов, конец, бессилие".

- Со всяким подобное случалось, только без вывода, без "последней точки", - рассказывал Виктор Алексеевич. - Вы лежите на стогу в поле, ночью, и загляделись в небо. И вдруг звезды зареяли, заполошились, и вы летите в бездонное сверканье. Но что же вышло, какой итог? Я почувствовал пустоту, тщету. И раньше сомнения бывали, но тут я понял, что я ограблен, что я перед э т и м как слепой крот, как эта пепельница! что мои силы, что силы всех Ньютонов, Лапласов, всех гениев, всех веков, до скончания всех веков, - ну, как окурок этот!.. - перед этим "проколиком", перед этой булавочной головкой-точкой! Мы дойдем до седьмого неба, выверим и начертим все пути и движения всех допредельных звезд, вычислим исчислимое, и все же- пепельница, и только. В отношении Тайны, или, как я теперь говорю благоговейно, - Господа-Вседержителя. Вседержителя! Это вот прежнего моего, что я найти-то тщился, занести на свои "скрижали", - Источника сил, из Которого истекает Всё. Я почувствовал, что ограблен, Вот подите же, кем-то ограблен! протест! Я, окурок, - тогда-то! - не благоговею, а проклинаю, готов разодрать сверкающее небо, будто оно ограбило. Не благодарю за то, что было мне откровение, - было мне откровение, я знаю! - а плюю в это небо, до обморока плюю. Теперь я понимаю, что и обморок мой случился не от чего-то, а от этого "оскорбления", когда я в один микромиг постиг, что дальше - н е л ь з я, конец. И почувствовал пустоту и тоску такую, будтo сердце мое сгорело и там, в опаленной пустоте, только пепел пересыпается. Нет, не сердце сгорело: сердце этой тоской горело, а сгорело вот это - показал он на лоб, - чудеснейший инструмент, которым я постигал, силился постигать сверх - все.

После открывшегося ему комната показалась такой давящей, будто закрыли его в гробу и ему не хватает воздуху. Он забегал по ней, как в клетке, увидал синеющие кальки с путанными на них "путями неба", хотел сорвать со стены и растоптать, и почувствовал приступ сердца - "будто бы раскаленными тисками". Подумал: "Конец? не страшно".

Он не мог оставаться в комнате и выбежал на воздух. Была глубокая ночь, час третий. Он пошел пустынными переулками. Под ногой лопались с хрустом пленки подмерзших луж, булькало и журчало по канавкам. Пахло весной, навозцем, отходившей в садах землей. Москва тогда освещалась плохо. Он споткнулся на тумбочку, упал и ссадил об ледышки руку. "По земле-то не умеешь ходить, а" - с усмешкой подумал он и услыхал оклик извозчика: "Нагулялись, барин прикажите, доставлю двугривенничек бы, чайку попить". Голос извозчика его обрадовал. Он нашарил какую-то монету и дал извозчику: "На, попей". И услыхал за собой; "А что ж не садитесь-то? Ну, покорно благодарим". Это "покорно благодарим" будто теплом обвеяло.

На Тверском бульваре горели редкие фонари-масленки. Ни единой души не попадалось. Он наткнулся на бульварную скамейку, присел и закурил. Овладевшая им тоска не проходила. Все казалось ему никчемным, без выхода: то были цели, а теперь вдруг открылось, что- ничего. Кончить?.. - сказало в нем, и ему показалось, что это выход, Так же, как в юности, в пору душевной ломки, когда он решил "все пересмотреть критически", когда полюбил первой любовью, и эта любовь его - девочка совсем - в три дня умерла от дифтерита. И, как и тогда, он почувствовал облегчение: выход есть.

II НА ПЕРЕПУТЬЕ

Мартовская ночь, потрясшая Виктора Алексеевича видением раскрывшегося неба, стала для него о т к р о в е н и е м. Но постиг он это лишь по прошествии долгих лет. А тогда, на Тверском бульваре, он был во мраке и тоске невообразимой.

- Стыдно вспомнить, - рассказывал он, - что это "неба содроганье" лишь скользнуло по мне хлыстом. Какое там откровение! Просто хлестнули по наболевшему месту - по пустоте, когда лопнуло мое "счастье". Вместо того, чтобы принять "серафима", явившегося мне на перепутье, внять "горний ангелов полет", я только и внял, что "гад морских". Закопошились во мне, поддушные, и отравляющей верткой мыслью я истачивал остававшееся во мне живое: "Все мираж и самообман, и завтра все то же, то же", Если бы не покончил с собой, наверное, заболел бы, нервы мои кончались. Но тут случилось, что случается только в самых что ни на есть романтических романах и - в жизни также.

Он стал представлять себе, не без острого наслаждения, как э т о будет: не больше минуты, и спазм дыхания, судороги, и - ничего, мрак. Он знал один кристаллик, как рафинад если в стакане чаю размешать ложечкой, и - глоток!.. Когда-то, при нем, техник Беляев, в лаборатории ошибся - не вскрикнул даже. И потом н и ч е г о не будет. Эти грязные фонари будут себе гореть, а там - поглядел он в небо, где проступали звезды, - эти, светлые, будут сиять все так же, пока не потухнут все oт каких-то неведомых "законов", и тогда все "пути" закончатся чтобы начать все снова? И ему стало грустно, что они еще будут, и долго будут, когда его не будет, А вдруг после т о г о, после "кристаллика", и о т к р о е т с я? Мысль о "кристаллике" становилась все заманчивей. "Ничего не откроется, а лопух вырастет, верно сказал тургеневский Базаров!.." - проговорил он громко, язвительно и услыхал вздох рядом. Вздрогнул и поглядел: на самом краю скамейки кто-то сидел, невидный. Кто-то подсел к нему, а он и не заметил. Или - кто-то уже сидел, когда он пришел сюда?

Он стал приглядываться: кажется, женщина?.. сжавшаяся, в платке какая-нибудь несчастная, неудачница, - для "удачи" все сроки кончились. Как с извозчиком в переулке, стало ему свободней, будто теплом повеяло, и ему захотелось говорить: но что-то удержало, - пожалуй, еще за "кавалера" примет и обратится в пошлость, в обычное- "угостите папироской". Он испугался этого, поднялся - и сел опять.