"Грех е е - она никогда не называла т у Анной Васильевной, - положил начало всякого зла и мук, а мой грех связал нас всех пятерых, неповинных детей считая, путами зла и скорби. По греху и страдание, по страданию и духовное возрастание, если с Господом. Слава Промышлению Твоему".

В то памятное утро, второй день Рождества, Даринька поднялась чем свет: кукушка прокуковала 5. Забрав капотик, она вышла из спальни тенью и ушла в свою "келейку" - молиться. Она знала, как облегчает сердце Пречистая. Помнила и наставку матушки Агнии: "Не забывай, сероглазая моя, акафисточки править слядкопевное слово всякую горечь покрывает, я светоносное слово всякую темноту осветит".

Окна еще и не синели. Проходя со свечой по залу, Даринька увидела елку, - и остро кольнуло сердце. Елка казалась спящей, тускло светилась позолота. "Для кого?.." - подумала скорбно Даринька. Розово-нежный ангел взирал на небо. Свечки зыбко клонились, белели усиками светилен, ждали. Голубая боярышня томно спала в коробке, а гусарчик без головы мертво стоял над ней. Даринька вспомнила про головку в конфетной чашечке, вспомнила-увидала его глаза, и ей стало тревожно, стыдно. Увидала белевшие цветы, склонилась к ним, позабыв про свечку С шумом упала свечка, плохо вставленная в подсвечник, и рoзетка разбилась вдребезги.

В "келейке" было жарко, теплились голубые и синие лампадки, прыгали на обоях зайчики, ловили птичек. Щурясь, Даринька задумалась, устало, нежно прошло улыбкой. Открыла глаза и огляделась: птички и зайчики резвились, - в "детской" всегда такое, птички и зайчики. Приоткрыла сиреневый капотик, поглядела на кружево сорочки, оправила поясок с молитвой, вчера надетый: горько сложила руки и вздохнула. Птички и зайчики Долго взирала на иконы, молящим взглядом.

"Радуйся, светило незаходящего Света Радуйся, Звезда, являющая Солнце Радуйся заря таинственного дня Радуйся рыбарские мережи исполняющая"

Слова были сладостные и светлые и шелестели страстно, но сердце не отворялось им.

На полном свете Даринька возвращалась залой. Увидела проснувшуюся елку, всю в серебре и золоте, с наклонившимся друг к дружке свечками, с ангелом в снежном блеске пышные белые цветы, глазевшие на нее греховно, подошла и склонилась к ним - и хрупнула под ногой розетка. Даринька подняла сломанную свечку, взяла щетку и подмела. Думала, подметая, стараясь не зацепить гусарчика, что вчера не было у них праздника - и ей захотелось ласки, до вожделения.

Вспоминая свои грехи, Дарья Ивановна не щадила себя, писала:

"Каюсь, что не только одно желание иметь дитя принуждало меня жить плотски, а и потакание вожделению. Если я не погибла, это не моя заслуга, а от предстательства за меня светлопоминаемой матушки Агнии. В самый тот день, другой день Рождества Христова, явление было мне знамение сего".

Когда Даринька ощутила "вожделение", вызванное белыми цветами, или, быть может, куклой-боярышней, над которой стоял гусарчик, или мыслью, мелькнувшей ей, - она услыхала голос, призывавший ее из спальни, увидела в зеркале тревожное и чудесно-жуткое - не ее! - лицо, с томными-страстными глазами, с обмякшим ртом, - кинула на грудь косы и жадно пошла на зов.

После она заснула. И проспала бы долго, если бы не позвал ее Виктор Алексеевич, несший ей бутерброд с икрой: "Нежная моя роскошная!" И, склонившись, раскрыл ее, Она жалобно вскрикнула и старалась прикрыться косами, смотря на него с мольбой, а он жадно и весело ласкал, говорил, что она ну, совсем как эта в пустыне африканской, которая укрывалась волосами, чтобы не соблазнялись старцы прелестница, в этих Четьи-Минеях. Увидал повязанный поясок с молитвой, и ему стало стыдно своей игривости.

- Вот мерило той нравственной грязи, в какой я был, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я не про ласку, не про вольное обращение это обычное. Говорю про гадость, про сравнение со святой, с бывшей "прелестницей", убежавшей в пустыню из разврата и впоследствии - преподобной. Я бичую себя за эту наивность, всю жизнь помню, как я, опьяненный прекрасным телом, мог осквернять ее, чистую мог развращать бездумно. Она по-своему поняла сравнение с "прелестницей" и закрылась руками, беззащитная. Я утешал ее, называл непорочной, чистой, а она продолжала плакать. После, в "записке" ее прочел:

"Да, я была блудница, прелестница. И он сказал мне. Знаю, не обидеть меня - сказал, а д а н о было ему сказать, так, чтобы я образумилась. А я поплакала и забыла. Прельщение владело душой моей, и я не могла собрать ее под начал. Соблазны сеяли мою душу, как сор, пригоршнями. И тут как бы знамение было мне явлено".

Сладко уснув перед тем, как раскрыл ее Виктор Алексеевич, Даринька увидела, будто сидит в келье матушки Агнии, вышивает бархатную шапочку-куколь самыми яркими шелками и боится, что матушка Агния увидит. И страшно, что войдет Вагаев, и надо его спрятать, а когда уснет матушка, он выйдет. Даринька слышит, как он подходит, бряцает саблей, выбегает к нему, и они идут по высокой лестнице в темноте. И потом будто зал, и входит матушка Агния и говорит строгим голосом, как в первые недели жизни в монастыре, когда Даринька разбила ее чашку, очень ей дорогую, еще из прежней жизни: "Потому и разбила, что грязные у тебя руки, чистая будь, вся чистая, а то с глаз моих уходи, прочь уходи!"