Вспоминая свои грехи, Дарья Ивановна не щадила себя, писала:

"Каюсь, что не только одно желание иметь дитя принуждало меня жить плотски, а и потакание вожделению. Если я не погибла, это не моя заслуга, а от предстательства за меня светлопоминаемой матушки Агнии. В самый тот день, другой день Рождества Христова, явление было мне знамение сего".

Когда Даринька ощутила "вожделение", вызванное белыми цветами, или, быть может, куклой-боярышней, над которой стоял гусарчик, или мыслью, мелькнувшей ей, - она услыхала голос, призывавший ее из спальни, увидела в зеркале тревожное и чудесно-жуткое - не ее! - лицо, с томными-страстными глазами, с обмякшим ртом, - кинула на грудь косы и жадно пошла на зов.

После она заснула. И проспала бы долго, если бы не позвал ее Виктор Алексеевич, несший ей бутерброд с икрой: "Нежная моя роскошная!" И, склонившись, раскрыл ее, Она жалобно вскрикнула и старалась прикрыться косами, смотря на него с мольбой, а он жадно и весело ласкал, говорил, что она ну, совсем как эта в пустыне африканской, которая укрывалась волосами, чтобы не соблазнялись старцы прелестница, в этих Четьи-Минеях. Увидал повязанный поясок с молитвой, и ему стало стыдно своей игривости.

- Вот мерило той нравственной грязи, в какой я был, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я не про ласку, не про вольное обращение это обычное. Говорю про гадость, про сравнение со святой, с бывшей "прелестницей", убежавшей в пустыню из разврата и впоследствии - преподобной. Я бичую себя за эту наивность, всю жизнь помню, как я, опьяненный прекрасным телом, мог осквернять ее, чистую мог развращать бездумно. Она по-своему поняла сравнение с "прелестницей" и закрылась руками, беззащитная. Я утешал ее, называл непорочной, чистой, а она продолжала плакать. После, в "записке" ее прочел:

"Да, я была блудница, прелестница. И он сказал мне. Знаю, не обидеть меня - сказал, а д а н о было ему сказать, так, чтобы я образумилась. А я поплакала и забыла. Прельщение владело душой моей, и я не могла собрать ее под начал. Соблазны сеяли мою душу, как сор, пригоршнями. И тут как бы знамение было мне явлено".

Сладко уснув перед тем, как раскрыл ее Виктор Алексеевич, Даринька увидела, будто сидит в келье матушки Агнии, вышивает бархатную шапочку-куколь самыми яркими шелками и боится, что матушка Агния увидит. И страшно, что войдет Вагаев, и надо его спрятать, а когда уснет матушка, он выйдет. Даринька слышит, как он подходит, бряцает саблей, выбегает к нему, и они идут по высокой лестнице в темноте. И потом будто зал, и входит матушка Агния и говорит строгим голосом, как в первые недели жизни в монастыре, когда Даринька разбила ее чашку, очень ей дорогую, еще из прежней жизни: "Потому и разбила, что грязные у тебя руки, чистая будь, вся чистая, а то с глаз моих уходи, прочь уходи!"

На этом - "прочь уходи!" - разбудил Дариньку Виктор Алексеевич и раскрыл. Даринька плакала и от слов его, и от слов матушки Агнии. Думалось ей: грозится матушка Агния. И она приняла тот сон как назидание и острастку.

Надо было успеть пообедать и одеться: бега начинались в час, а было уже к одиннадцати. Даринька попросилась, можно ли ей не ехать. Но Виктор Алексеевич заявил, что необходимо освежиться, что такая она прелестная в ротонде - "темненькая, чудесная лисичка", - что все там с ума от нее сойдут вся Москва съедется. "Генерал-губернатор будет, а у нас лучшая ложа, у беседки да и обидится Вагаев". Даринька вспомнила: "Если вы не приедете - все погибло!" И важно, чтобы с ней познакомился барон Ритлингер, у него огромные связи в Петербурге. "И чего прятаться от людей плевать нам на всех людей!"

Виктор Алексеевич был в восторженном настроении. Он отослал игрушки Вите и Аничке, и Карп вернулся с запиской, на которой Витя каракулями нарисовал: "Папочка милый, мы тебя любим".

Принесли депешу. Вагаев напоминал: "Помните, у меня примета: не приедете - пропал!"

Даринька мучилась с косами: и всегда непокладливые, сегодня они никак не убирались, тянули, рассыпались - ну, что за мука! Набрав в рот шпилек, морщась и топоча, Даринька старалась причесаться, как причесывал Теодор недавно, но тяжелые косы падали, шпильки и гребни вылезали. Она начинала снова, роняла шпильки, спрашивала глазами, и зеркало отвечало - мука!.. И путалась беспокойно в мыслях: "Чистая будь, вся чистая!.."

XII ВОСХИЩЕНИЕ

Неведомые бега, куда сегодня съедется вся Москва, и будет сам генерал-губернатор Долгоруков, пугали и манили Дариньку и с к у ш е н и е м. Они представлялись ей греховным местом, как языческие "ристалища", где предавались постыдным "игрищам". Об этом она читала в Четьи-Минеях, в житии святой, которая раньше была блудницей, скакала на колесницах, соблазняла юношей и старцев, но, искупив великие прегрешения молитвой и покаянием, получила венец нетленный. Дариньку и манило и пугало, что Вагаев, опасный соблазнитель, хочет прельстить ее, потому и упрашивал приехать, и все там будут смотреть на нее, как на т а к у ю. Видение во сне матушки Агнии казалось предупреждением: не ездить. Смущали и слова Виктора Алексеевича: "Все там с ума от тебя сойдут". Она сказала, что боится ехать, а ей хотелось ехать, - но он посмеялся только: "Вы-думала еще ристалища!.."