На этом - "прочь уходи!" - разбудил Дариньку Виктор Алексеевич и раскрыл. Даринька плакала и от слов его, и от слов матушки Агнии. Думалось ей: грозится матушка Агния. И она приняла тот сон как назидание и острастку.

Надо было успеть пообедать и одеться: бега начинались в час, а было уже к одиннадцати. Даринька попросилась, можно ли ей не ехать. Но Виктор Алексеевич заявил, что необходимо освежиться, что такая она прелестная в ротонде - "темненькая, чудесная лисичка", - что все там с ума от нее сойдут вся Москва съедется. "Генерал-губернатор будет, а у нас лучшая ложа, у беседки да и обидится Вагаев". Даринька вспомнила: "Если вы не приедете - все погибло!" И важно, чтобы с ней познакомился барон Ритлингер, у него огромные связи в Петербурге. "И чего прятаться от людей плевать нам на всех людей!"

Виктор Алексеевич был в восторженном настроении. Он отослал игрушки Вите и Аничке, и Карп вернулся с запиской, на которой Витя каракулями нарисовал: "Папочка милый, мы тебя любим".

Принесли депешу. Вагаев напоминал: "Помните, у меня примета: не приедете - пропал!"

Даринька мучилась с косами: и всегда непокладливые, сегодня они никак не убирались, тянули, рассыпались - ну, что за мука! Набрав в рот шпилек, морщась и топоча, Даринька старалась причесаться, как причесывал Теодор недавно, но тяжелые косы падали, шпильки и гребни вылезали. Она начинала снова, роняла шпильки, спрашивала глазами, и зеркало отвечало - мука!.. И путалась беспокойно в мыслях: "Чистая будь, вся чистая!.."

XII ВОСХИЩЕНИЕ

Неведомые бега, куда сегодня съедется вся Москва, и будет сам генерал-губернатор Долгоруков, пугали и манили Дариньку и с к у ш е н и е м. Они представлялись ей греховным местом, как языческие "ристалища", где предавались постыдным "игрищам". Об этом она читала в Четьи-Минеях, в житии святой, которая раньше была блудницей, скакала на колесницах, соблазняла юношей и старцев, но, искупив великие прегрешения молитвой и покаянием, получила венец нетленный. Дариньку и манило и пугало, что Вагаев, опасный соблазнитель, хочет прельстить ее, потому и упрашивал приехать, и все там будут смотреть на нее, как на т а к у ю. Видение во сне матушки Агнии казалось предупреждением: не ездить. Смущали и слова Виктора Алексеевича: "Все там с ума от тебя сойдут". Она сказала, что боится ехать, а ей хотелось ехать, - но он посмеялся только: "Вы-думала еще ристалища!.."

Уже на выходе, в новой ротонде с чудесным мехом из черно-бурых лисиц, в шляпке со страусовым пером, придававшей задорный вид, Даринька посмотрелась в зеркало и изумилась, какая она стала. Виктор Алексеевич поймал ее восхищенный взгляд, поцеловал в розовую щечку и сказал, что она прямо неузнаваема, какая-то ужасно вкусная, с задорцем и с огоньком. Она вспыхнула от счастья, что ему нравится, и от стыда за "вызывающий" вид, за что-то особенное в ней, что делало ее похожей на т а к у ю, кого называл и показывал ей Виктор Алексеевич на Кузнецком.

"Да и в самом деле - подумала она с горечью, - а кто же я?" - и вспомнила про ев, Таисию-блудницу: как одна встреча ее с аввой Пафнутием подняла ее из греховной бездны.

В "посмертной записи к ближним" Дарьи Ивановна писала:

"Я кощунственно оправдывала, похоти свои примерами из житий святых. Обманывала и заглушала совесть, прикрываясь неиссякаемым милосердием Господним".

Они вышли на воздух, на похрустывавший снежок, и ее охватило радостью. В переулке было голубовато-ярко от выпавшего снега, от солнца за снежными садами. Пахло чем-то бодрящим, тонким - сугробами? Дариньке за хотелось санок, сгребать лопаткой, вскочить на сугроб, смеяться. Она схватила снежку с сугроба: "Какой же вкусный!.. яблочками, арбузом пахнет!.."

Виктор Алексеевич помнил до старости: радостные сугробы в переулке, жидкое солнце за садами и покрасневшие пальцы Дариньки, пахнувшие душистым снегом, яблоками, "грэп-эплем" английского Блоссона.

На Тверском бульваре гуляли дети с воздушными шарами, пестрели праздничными платками, шумели юбками отпущенные со двора горничные, наигрывали веселые гармошки. Стегая снегом о передки, весело проносились рысаки с окаменевшими чудо-кучерами. На Страстной площади Даринька увидела монастырь, розовевший сквозь серебристый иней, и ей стало чего-то жаль. Святые ворота совсем потонули за сугробом, не было видно матушки Виринеи у столика, и Даринька сокрушенно вспомнила, что не послала ей гостинчика к Рождеству, забыла. Тяжелые лихачи оправляли на лошадях попоны, возя подолами по снегу. "А вот он, Прохор-то!" - знакомо сказал лихач, степенный, в седеющей бородке, обеими руками снимая шапку. "Сват-то наш! - подмигнул Виктор Алексеевич Дариньке: этот самый умчал ее от святых ворот, - и приятельски приказал:- А ну, на бега, да повострей!" Лихач отмахнул полость на узких, как стульчик, саночках, сипловато сказал: "Крепше только держите барышню", - и они понеслись бульваром. Прихватив крепко Дариньку, Виктор Алексеевич шепнул ей: "Барышня1.." - и они встретились глазами, осыпаемые морозной пылью.