Уже на выходе, в новой ротонде с чудесным мехом из черно-бурых лисиц, в шляпке со страусовым пером, придававшей задорный вид, Даринька посмотрелась в зеркало и изумилась, какая она стала. Виктор Алексеевич поймал ее восхищенный взгляд, поцеловал в розовую щечку и сказал, что она прямо неузнаваема, какая-то ужасно вкусная, с задорцем и с огоньком. Она вспыхнула от счастья, что ему нравится, и от стыда за "вызывающий" вид, за что-то особенное в ней, что делало ее похожей на т а к у ю, кого называл и показывал ей Виктор Алексеевич на Кузнецком.

"Да и в самом деле - подумала она с горечью, - а кто же я?" - и вспомнила про ев, Таисию-блудницу: как одна встреча ее с аввой Пафнутием подняла ее из греховной бездны.

В "посмертной записи к ближним" Дарьи Ивановна писала:

"Я кощунственно оправдывала, похоти свои примерами из житий святых. Обманывала и заглушала совесть, прикрываясь неиссякаемым милосердием Господним".

Они вышли на воздух, на похрустывавший снежок, и ее охватило радостью. В переулке было голубовато-ярко от выпавшего снега, от солнца за снежными садами. Пахло чем-то бодрящим, тонким - сугробами? Дариньке за хотелось санок, сгребать лопаткой, вскочить на сугроб, смеяться. Она схватила снежку с сугроба: "Какой же вкусный!.. яблочками, арбузом пахнет!.."

Виктор Алексеевич помнил до старости: радостные сугробы в переулке, жидкое солнце за садами и покрасневшие пальцы Дариньки, пахнувшие душистым снегом, яблоками, "грэп-эплем" английского Блоссона.

На Тверском бульваре гуляли дети с воздушными шарами, пестрели праздничными платками, шумели юбками отпущенные со двора горничные, наигрывали веселые гармошки. Стегая снегом о передки, весело проносились рысаки с окаменевшими чудо-кучерами. На Страстной площади Даринька увидела монастырь, розовевший сквозь серебристый иней, и ей стало чего-то жаль. Святые ворота совсем потонули за сугробом, не было видно матушки Виринеи у столика, и Даринька сокрушенно вспомнила, что не послала ей гостинчика к Рождеству, забыла. Тяжелые лихачи оправляли на лошадях попоны, возя подолами по снегу. "А вот он, Прохор-то!" - знакомо сказал лихач, степенный, в седеющей бородке, обеими руками снимая шапку. "Сват-то наш! - подмигнул Виктор Алексеевич Дариньке: этот самый умчал ее от святых ворот, - и приятельски приказал:- А ну, на бега, да повострей!" Лихач отмахнул полость на узких, как стульчик, саночках, сипловато сказал: "Крепше только держите барышню", - и они понеслись бульваром. Прихватив крепко Дариньку, Виктор Алексеевич шепнул ей: "Барышня1.." - и они встретились глазами, осыпаемые морозной пылью.

В Кудрине задержались: жандармы в хвостатых касках наскакивали грудью, силясь держать порядок: ожидали проезда генерал-губернатора. Спуск к Зоологическому саду кипел санями, тройками, розвальнями, каретами. Лихач сказал: "Вся Москва поднялась даже вон столоверы едут, как разобрало-то!" Ехали тяжелые купцы, в цилиндрах, в шубах с невиданными воротниками во всю спину, ехали пышные купчихи, в атласных и бархатных салопах, в бордовых и зеленых шубках, в глазастых шалях, в лисьих воротниках, дыбясь оглоблями, скалились - ржали жеребцы, визжали колесами кареты с ливрейными на козлах, на высоких "английских" санках восседали лошадники, с бичами, в оленьих куртках, в волчьих шапках с наушниками, вострым глазом стреляли по лошадям барышники-цыганы в лубяных саночках внавалку, сухие и черномазые, в чекменях-поддевках, в островерхих бараньих шапках - ехала вся Москва на ледяные горы, в Зоологический, и на бега, на Пресненские пруды, - смотреть, как молодой Расторгов, именитого купеческого рода, лошадник и беговщик, поедет на своем Прянике за "долгоруковским" призом, покажет Москве отвагу. В "Большом Московском" - купечество, а в Английском клубе - господа дворяне бились об заклад на большие тысячи: одни за Пряника, а другие- за дворянского Бирюка, Елагина, и за Огарка, барона Ритлингера, с Басманной, - об этом поведал Прохор: "Значит, купцы и господа кто - кого? каждому лестно доказать себя., не простой какой приз, а от самого Владимира Андреича, от князя Долгорукова, все его почитают потому и не ездоки поедут, а сами хозяева-владельцы, вот всех и разобрало".

"Ну, держись, Вагайчик! - сказал Виктор Алексеевич. - Это не шпоркой позванивать".

Даринька плохо понимала, и он объяснил, почему надо Вагайчику "держаться": позорно будет, если провалит его Огарок. А потому, что он крестник генерал-губернатора Долгорукова и потому еще, что офицер лейб-гвардии, и вдруг-побьет его на бегу какой-то купец Расторгов. Даринька поняла: потому и беспокоился "гусарчик", упрашивал приехать, что такая у него примета: приедут они смотреть-и тогда будет хорошо. И она пожелала, чтобы победил Огарок, который ей так нравился.

"Наш рогожский, Расторгов-то горячий! - сказал лихач. - Обидно будет, как не одолеет потому и столоверы едут".

От Зоологического сада доносило, как рухаются с гор санки и трубит полковая музыка. На горах весело развевались флаги. Виктор Алексеевич обещал Дариньке после бегов покатать ее, - будут кататься с бенгальскими огнями, и все будет иллюминовано. Она защурилась от восторга и сказала: "Я прямо закружилась". От бегового поля, за забором, донесло гул народа, звякнул тревожно-четко беговой колокол: шли бега.

У входа торопили квартальные: "Отъезжай, ж-живей!..", гикали кучера, напирали оглоблями, наскакивали жандармы. Кричали: "С каланчи знак подали - выехал!" Генерал-губернатор выехал. Побежали квартальные, подтягивая белые перчатки, орали городовым: "С Пресни не пропускать, ворочать кругом!" С рысаков высаживались военные, в бобрах-шинелях, блистая лаком и мишурой, помогали сойти нарядным дамам и вели их за елки входа. Посыльные в красных шапках совали в руки узкие, длинные афишки.

Виктор Алексеевич провел Дариньку за елки, и она увидела широкое снеговое поле - беговой круг. На мостках высокими, длинными рядами чернел и галдел народ. "Вот они и риста-ли-ща! - сказал Виктор Алексеевич, показывая в поле. - Вон, бегут!" И Даринька увидела что-то черневшееся кучкой, влево, в облачке снежной пыли. Кучка надвинулась, разбросалась, и машистые рысаки, с низкими саночками за ними, бешено пронеслись направо, под крик и гам. Дариньку закружило криком: "По-шел!.. во когда Огонек пошел-то!.." На мостках дико топотали, махали шапками: "Огоне-ок!.. эн как перекладывается!.. Огоне-о-ок!.." Видно было, как на той стороне бегов светлая лошадка обгоняет одну, другую. На мостках бешено орали: "Чешет-то как, ма-шина!.. мимо стоячих прямо!., перекладается накрывает на-кры-ыл!.. Брраво, Огонек!.. бравва-а!" Старый купец, в лисьей шубе нараспашку, стучал кулаком в барьер, топал, озирался на Дариньку и кричал: "Делает-то чего, а?!.. Го-споди, чего делает!.." Дариньку захватило еще больше, и стало страшно, что Огонька "накроют". Рысаки надвигались уже слева, и впереди, выбрасывая машисто ноги, в снежно дымящем облачке, близился светлый Огонек. Гремели-орали бешено: "Шпарь!.. не удавай!!.. надда-айй!.." Огонек подкатывал уже шагом, вразвалочку, и звякнуло у беседки в колокол. Подкатывали развалочкой другие, конюха набрасывали на них попоны, вели куда-то. За ними тяжело шли с хлыстами завеянные снежком наездники, в куртках и валенках, в пестрых лентах через плечо. Виктор Алексеевич спросил Дариньку: "Интересно?" Она сказала рассеянно: "Да-да", - смотря, как ведут лошадок. Они сидели в ложе, у самого круга, у беседки. Рядом были другие ложи, в них сидели военные, дамы и даже дети, - не было ничего "греховного". Где-то играла музыка. В пустую ложу, рядом, вошли богатые господа в цилиндрах, немцы, - сказал Виктор Алексеевич, - и один из них, встретившись с Даринькой глазами, поклонился, почтительно приподняв цилиндр. Она в смущении отвернулась. Проезжали легкой рысцой красивые лошадки, перед бегом. Виктор Алексеевич сказал, посмотрев афишку, что сейчас второй бег, а "долгоруковский"- четвертый, Огарок идет вторым номером, фамилия наездника не указана, стоят две звездочки. "А вон и Дима!"- и Даринька увидела, что с бегового круга кто-то подходит ним, в верблюжьей куртке, в барашковой серой шапочке, в высоких войлочных сапогах, с хлыстом. Она сразу его узнала и смутилась от его радостного взгляда. Он был другой: пушистый, неслышный, мягкий, но так же ласкающий глазами. Он еще издали отдал честь, сказал: "Извините, я прямо так", - и легко впрыгнул в ложу, будто у себя дома, не обращая внимания, прилично ли это или неприлично. Поздоровался, чуть задержав Даринькину руку, - и она почувствовала это, - присел на свободный стул и сказал Виктору Алексеевичу, что дядя просит передать ему, что жалеет - "ты вчера его не застал, просит зайти к нему в членскую, что-то нужно". Виктор Алексеевич вышел, и Вагаев, взяв Даринькину руку, сказал проникновенно, душевным голосом: "Вы - здесь я теперь спокоен благодарю, благодарю вас!" Она не знала, что отвечать ему, и робко отняла руку. Он видел ее смущение и любовался ею, не скрываясь. Стал занимать ее, называя сидевших неподалеку, которых она не знала. Черные его глаза сегодня особенно блестели, и пахло от него чем-то душисто-крепким - вином, должно быть. Он говорил ей, что она прямо очаровательна сегодня, - "простите, это невольно вырвалось!" - что шляпка удивительно к ней идет. Она не знала, что отвечать ему. "Вы особенная вы не похожи ни на кого! - говорил он взволнованно. - Сегодня - четвертый раз, как я вас вижу, и всякий раз вы - другая какая-то для меня загадка. Кто вы?!.." Дариньке было и страшно, и приятно слушать, она на него взглянула, молящим, пугливым взглядом. Он понял, что так говорить не надо. Нет, она необыкновенная! Он не в силах не высказать ей того, чем весь охвачен с самого того дня и часа, как увидел впервые, но подчиняется ее воле и всегда счастлив подчиняться. Но она необыкновенная, она-святая! Это он чувствует, видит в ее глазах. И верит, что ее присутствие приносит ему счастье "Нет, одно ваше присутствие- уже счастье, и не надо мне ничего другого Не буду больше - шепнул он, как бы испугавшись, - но помните я только о вас и думаю и буду думать вы увидите это, я буду проезжать мимо - показал он на беговую дорожку перед ложей, - и вам единственно вам, дам знак, что в эту минуту только о вас и думаю!" Она хотела сказать ему, что так говорить не надо, и боялась его обидеть. Он взял ее руки и, спрашивая глазами, - можно? - отвернул лайковую перчатку у запястья и коснулся горячими губами. Случилось быстро и неожиданно, как ожог. "Я очарован твоей женой - сказал Вагаев входившему Виктору Алексеевичу, - она так снисходительно слушала мою болтовню Боюсь, что надоел Дарье Ивановне. После бегов - в Эрмитаж, и - к Яру! Дарья Ивановна, позволите?.. - сказал он, почтительно склонясь и делая плаксивую гримасу, - иначе я самый несчастный человек!" Он что-то шепнул Виктору Алексеевичу и отправился тем же ходом, через барьер.