Перед дряхлым ханом плясали обнаженные женщины, - Дариньке так казалось, - и совсем непристойно изгибались: особенно самая вертлявая, "любимая". Вернувшийся Вагаев шепнул: "Смотрите, у самой сцены налево в бельэтаже генерал-губернатор наш уже нацелился на свою Царь-Девицу Помните, из Онегина Любви все возрасты покорны но юным, девственным сердцам - он щекотнул височком ее щеку и видел, как эта щека зарделась, - ее порывы благотворны, как бури вешние полям" Даринька отстранилась и узнала в бинокль румяного, круглоголового, плотного генерала в орденах, в золоченом кресле. Он неотрывно смотрел в бинокль. Даринька вдруг обернулась к Вагаеву и шепнула: "А если узнают, что вы. убежали что вам за это будет?.."- и даже игриво погрозилась. Это Вагаева ошеломило, - он высказал ей потом, - и, приложив руку к сердцу, он прошептал ей мрачно: "Расстрел, понятно".

В пятне голубого света явился "волшебный образ" - дивная Царь-Девица, легкая, стройная, гибкая, с горящей звездой во лбу, с полумесяцем на головке, с тонкой непостижимо талией, затянутой бриллиантовым корсажем, из которого расцветали обнаженно-блистающие руки, из-под корсажа подрагивали блеском воздушные тюники, или, как теперь называют, "пачки", - пена батиста и кисеи, взмывающая пухом, под пухом играли ноги, - что-то чудесно-странное, отдельное от всего, ж и в о е - совсем оголенные, до бедер. Хан задрожал и грохнулся. В музыке громко стукнуло.

Зал закипел в аплодисментах, у оркестра теснились фраки и мундиры, занавес подняли, и чудесная голоногая плясунья, выпорхнув из кулис, выросла-подрожала на носочках, закинула гордую головку, с горящей звездой во лбу, выкинула блистающие руки, склонилась и обняла театр, выпустила его в пространство и послала воздушные поцелуи вслед.

В салоне бенуара Вагаев стоял с бокалом. Нет, так полагается, "крещение" всегда с шампанским. Когда его повезли в первый раз в театр, на "Аскольдову Могилу" - всегда с шампанским! В ложах это запрещено, но "только сегодня для уважаемых". Один глоточек?!.. Невозможно, сегодня первый театр, дивная Царь-Девица, старый хан в литерной бельэтажа пьет за свою "девицу", а здесь, рискуя честью и карьерой, проваливший вернейшего Огарка и так наказанный - "ну, выпейте же за его здоровье!".

Шампанское было чудесное, в иголочках и искрах, играло в бокалах с вензелями. Играло огоньками, хрусталями, золотыми гусарскими жгутами, "голубенькой принцессой", золотом и виссоном, радостными глазами, газовым теплым воздухом. Шампанское играло, и Даринька - Виктор Алексеевич восторгался - стала новой, еще новой. Сейчас что?.. Какое-то "Солнечное царство", где Царь-Девица - "там, где пряхи лен прядут, прялки на небо кладут". Иван добывает для хана Царь-Девицу для этого рамоли! Уж-жасно!!..

Шампанское играло смехом, блистанием глаз. В золотистой мути играла музыка. Там, высоко, в провале мягко светилось золото, плавала бриллиантовая люстра, - было совсем не страшно. А вот и оно, какое-то Царство нереид, звездных живых видений. А Кит?.. Это в подводном царстве, куда поскачет Иван добывать ларчик с заветным кольцом для Царь-Девицы танцы морских цветов, раковин, рыб, кораллов

Даринька была в восторге. Нравится? Очень, очень "Не хотите ли пройтись в фойе?" Дариньке не хотелось. Не хотелось и Виктору Алексеевичу: он опасался встречи. Лучше остаться тут, может нарваться Дима. Пустое, князь Долгоруков всегда тактичен, не любит стеснять публику появлением. Адъютанты - приятели. Единственный лейб-гусар, заметит? И прекрасно. Пройтись положительно необходимо, это единственное фойе, все послы посылали государям восторженные донесения о Большом императорском театре. Какие зеркала, плафоны, у царской ложи парные часовые-гренадеры женщины всей Москвы, бриллианты "всея России".

Они поднялись в фойе. В проходе Виктор Алексеевич встретил барона Ритлингера. Барон ужаснулся "видению гусара", даже попятился. Ка-ак мо-жно! в Азию порывается - попадет. Безумная голова, сейчас донесут, и опять объяснения, как с "провалом". "Это же неосторожно, милый". Барон растаял, барон восхищался Даринькой. Дариньку уводил Вагаев, безумная голова. Толпа заслонила их.

Под тускло мерцающим плафоном, уходившим куда-то ввысь, под хрустальными люстрами, двигались волны шелка и бархата, мундиров, лысин, кудрей, шиньонов, розовых рук и плеч, личиков, лиц, затылков, осыпанных бриллиантами причесок, изумрудов и жемчугов, ярких и деланных улыбок, взглядов Даринька отражалась в зеркалах, видела пестрое движение, мерцание далеких люстр, пламенеющее пятно и рядом - голубое и сознавала смутно, что это она с "гусарчиком". Залы, и зеркала, и люстры, бархатные тяжелые портьеры, белые двери в золоте "Парные часовые-гренадеры"- сказал Вагаев.

Часовые стояли неподвижно, вытянувшись, подавшись с застывшими строго лицами будто из розового камня, в шапках из черного барашка с медными лентами "отличия". Ружья к ноге, остро они глядели друг на друга, сторожили друг друга взглядом. Мысленно слушая команду, четко перехватили ружья - раз-два! - выкинули штыки, враз повернули головы, - отдали честь гусару.

Даринька восхитилась, и у ней закружилась голова. Расталкивая толпу, Вагаев вывел ее на лестницу. Снизу тянуло холодом. Мутные фонари висели невидимо в пространстве.

Они сели на бархатный диванчик. "Вам дурно?" - тревожился Вагаев. Она улыбнулась, бледная: "Кружится голова". Виктор Алексеевич, наконец разыскавший их, попросил капельдинера дать воды. Мимо них прошла дама, в темно-зеленом платье, с двумя детьми. Даринька помнила, как гордая дама презрительно на нее взглянула. В эту ужасную минуту к Виктору Алексеевичу подбежали дети и радостно закричали: "Папа!.. папа" Виктор Алексеевич совершенно растерялся, поцеловал детей, сказал, что пришлет им сейчас конфет. Дама молча взяла их за руки и решительно увела с собой.

Даринька с болью - "именно с болью", - рассказывал Виктор Алексеевич, - "поглядела им вслед, перевела горестно-укоризненный взгляд ко мне" - и как-то вся собралась, словно ей стало холодно. Фойе пустело, слушалась отдаленно музыка, отблескивали паркеты мерцающими в них люстрами, пустынно темнели в зеркалах. Парные часовые-гренадеры стояли все так же неподвижно, ружье к ноге, мысленно слушая команду, - раз-два! - отдали честь гусару.

Старый хан путался в золотом халате, семенил ножками, - "весь исходил любовью", - шепнул Вагаев. Даринька смотрела перед собой и видела темно-зеленое пятно.