XVI МЕТЕЛЬ

- Думал ли я тогда, на бешеной этой тройке, мчавшей нас к "Яру" с бубенцами, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что судьба наша уже начертывалась "Рукой ведущей"? А мы и не примечали, с п а л и. Хоть бы тот случай, с бабой. Он как бы напоминал нам о скорбном, будил душу. Он же вызвал и жест Вагаева, и этот порыв сердца - ну, конечно, было немножко и щегольства - пленил и заворожил Дариньку. Это был "знак", некая точка в плане, чертившемся не без нашей воли, но мы с п а л и. Только после того стало мне многое понятно, и я привычно изобразил на жизненном чертеже все знаки - указания о т т у д а - и был потрясен картиной. Нет, неверно, что мы не примечали. Даринька сердцем понимала, что она как бы вынута из Жизни, с большой буквы, и живет в темном сне, в "малой жизни": она прозревала знаки, доходившие к нам о т т у д а. Потому и ее тревоги, всегдашняя настороженность, предчувствия и как бы утрата воли, когда приближался грех.

Метельную эту ночь Дарья Ивановна отметила в "записке к ближним":

"Душе моя, душе моя, возстани, что спиши, конец приближается".

"Приближался конец сна моего. Как в страшном сне обмякают ноги, так и тогда со мной. Я вязла, уже не могла бороться, и меня усыпляло сладко, как усыпило в метельную ночь, когда мы мчались от одной ямы на другую".

"Боже мой, к Тебе утренюю: возжажда Тебе душа моя".

Задержавшийся в театре барон Ритлингер, - он провожал несравненную Царь-Девицу, которой поднес в орхидеях что-то волшебное, - живчиком вскочил в сани и извинился, что заморозил "жемчужину", но готов искупить вину. Слово "жемчужина" напомнило Дариньке недавнее на бегах, - "жемчужина" с чудотворной иконы Страстной Богоматери, "прелестна твоя монашка", и ей стало не по себе, что этот старик усаживается рядом, трогает талию и хрипит, обдавая сигарным запахом и какими-то душными духами: "Да удобно ли деточке? еще вот, под правый бочок, медвежину". Трое укутывали ей ноги медвежьим мехом, стукаясь головами: резвая тройка не стояла.

Это была ечкинская тройка, "хозяйская" с Мишкой-племянником: сам хозяин только что подал под графа Шереметьева, но и Мишка обещал потрафить: "Его сиятельство барона Рихлиндера все знаем". Еще добавил, по глупости, что намедни возил его сиятельство "с танцевальной барышней", катались в парках. Барон послал ему дурака и приказал "мягко, к генерал-губернатору". У князя Долгорукова бал сегодня, и надо показаться, но он нагонит через полчасика у "Яра", Отечески прихватил за талию и спросил: "Жемчужине удобно?" Виктор Алексеевич усмешливо предложил ячменного сахару от кашля. Узнав, что сахар у Дариньки, барон попросил кусочек - "но прямо в рот". Были противны причмокнувшие его губы и серенькие бачки.

Тройка взяла легко и мягко пошла стелить, потряхивая серебряным набором: колокольчики были пока подвязаны. С Тверской стегало в лицо метелью, сухим снежком: Виктор Алексеевич молчал, подавленный неприятной встречей с женой в театре, Вагаев смотрел на Дариньку, но она затаилась в мехе, пряча лицо от снега, - от глаз его. Невидная для него, она смотрела в настороженное его лицо, в темные его губы, поджатые, будто в дрожи, в сияющие сквозь снег глаза. В легком пальто сегодня, он казался совсем мальчишкой, и она думала, что ему очень холодно. Он не мог спокойно сидеть, похлопывал рука об руку, играл саблей, и эти играющие руки ее тревожили. Она думала, зачем так неосторожно пожала ему руку, - чуть пожала, но он почувствовал, и никто этого не видел, это теперь их тайна, и в этом была жутко-волнующая радость, остро-приятный стыд. Было и радостно, и страшно, что он коснется ее руки. И он совеем неожиданно коснулся, хватая качнувшуюся саблю, - коснулся ее лайкового пальца, выглянувшего случайно из-под меха. Она его быстро спрятала. Волнение от театра и от шампанского еще играло в ней, хотелось ей плакать, и смеяться, но она крепилась, и лишь дрожащие золотые нити сливались влажно в ее глазах.

В потно желтевших окнах генерал-губернаторского дома сновали тени, сияли гнездами огни люстр. В освещенный подъезд сыпало серым снегом, секло косыми полосами. В этой тревожной сетке качались лаковые горбы карет, выплясывали конные жандармы, блестя из метели каской.

Барон вылез и повторил, что догонит через полчасика, чтобы писали за ним и заняли "княжеский кабинет", а главное - Глашу чтобы не заняли купчишки. Виктор Алексеевич пересел к Дариньке, и тройка пошла наваривать. Вагаев показал слева от каланчи полосатую рогатку гауптвахты: "Мы сейчас там с корнетом и князь, конечно, прислал нам на ужин рябчиков с мадерой как бы не пригласил и на мазурку". Если откроется? Что будет - это т е п е р ь не важно; "Ночь гусарская, утро - царское". Нет, каков дядюшка-барон! прямо неузнаваем, щедр, как февральский снег. А метель-то какая разыгралась. Вид молодых и красивых женщин будоражит и по сей день его, а ему уж за шестьдесят. Действуют гальванически. "Именно гальванически", - повторил Вагаев, стараясь поймать взгляд Дариньки. "Как на труп", - раздраженно сказал Виктор Алексеевич и поднял бобровый воротник. Даринька глубже зарылась в меха.

Тройка вылетела к Страстным Воротам. И надо же так случиться. Справа, Страстным проездом, невидная в метели, вымахнула другая, nycтая тройка, врезалась в пристяжную - и спуталась. Даринька вскрикнула в испуге, Вагаев ударил по лошадиной морде, тянувшейся с храпом в сани, ямщики яростно орали, лошади грызлись и бесились. Чуть левей - убило бы Дариньку оглоблей! Ничего?.. нигде?.. Совсем ничего, только испугалась, Господь отвел.

Пришлось вылезть: сильно помяло пристяжную. Даринька чувствовала себя разбитой. "Так как же, едем?.." - спрашивал неуверенно Вагаев. Стоило Дариньке сказать - нет - и не поехали бы. Но она сказала, в каком-то оцепенении: "Почему же, поедемте".

Вагаев крикнул черневшему в мути лихачу: "Давай!.." - и тут же передумал: в метель такую для Дариньки в открытых и ехать придется врозь. Велел лихачу: "Духом! - махнул он к Трубе, вправо. - Гони тройку или хоть голубков от Эрмитажа!"