Это была ечкинская тройка, "хозяйская" с Мишкой-племянником: сам хозяин только что подал под графа Шереметьева, но и Мишка обещал потрафить: "Его сиятельство барона Рихлиндера все знаем". Еще добавил, по глупости, что намедни возил его сиятельство "с танцевальной барышней", катались в парках. Барон послал ему дурака и приказал "мягко, к генерал-губернатору". У князя Долгорукова бал сегодня, и надо показаться, но он нагонит через полчасика у "Яра", Отечески прихватил за талию и спросил: "Жемчужине удобно?" Виктор Алексеевич усмешливо предложил ячменного сахару от кашля. Узнав, что сахар у Дариньки, барон попросил кусочек - "но прямо в рот". Были противны причмокнувшие его губы и серенькие бачки.

Тройка взяла легко и мягко пошла стелить, потряхивая серебряным набором: колокольчики были пока подвязаны. С Тверской стегало в лицо метелью, сухим снежком: Виктор Алексеевич молчал, подавленный неприятной встречей с женой в театре, Вагаев смотрел на Дариньку, но она затаилась в мехе, пряча лицо от снега, - от глаз его. Невидная для него, она смотрела в настороженное его лицо, в темные его губы, поджатые, будто в дрожи, в сияющие сквозь снег глаза. В легком пальто сегодня, он казался совсем мальчишкой, и она думала, что ему очень холодно. Он не мог спокойно сидеть, похлопывал рука об руку, играл саблей, и эти играющие руки ее тревожили. Она думала, зачем так неосторожно пожала ему руку, - чуть пожала, но он почувствовал, и никто этого не видел, это теперь их тайна, и в этом была жутко-волнующая радость, остро-приятный стыд. Было и радостно, и страшно, что он коснется ее руки. И он совеем неожиданно коснулся, хватая качнувшуюся саблю, - коснулся ее лайкового пальца, выглянувшего случайно из-под меха. Она его быстро спрятала. Волнение от театра и от шампанского еще играло в ней, хотелось ей плакать, и смеяться, но она крепилась, и лишь дрожащие золотые нити сливались влажно в ее глазах.

В потно желтевших окнах генерал-губернаторского дома сновали тени, сияли гнездами огни люстр. В освещенный подъезд сыпало серым снегом, секло косыми полосами. В этой тревожной сетке качались лаковые горбы карет, выплясывали конные жандармы, блестя из метели каской.

Барон вылез и повторил, что догонит через полчасика, чтобы писали за ним и заняли "княжеский кабинет", а главное - Глашу чтобы не заняли купчишки. Виктор Алексеевич пересел к Дариньке, и тройка пошла наваривать. Вагаев показал слева от каланчи полосатую рогатку гауптвахты: "Мы сейчас там с корнетом и князь, конечно, прислал нам на ужин рябчиков с мадерой как бы не пригласил и на мазурку". Если откроется? Что будет - это т е п е р ь не важно; "Ночь гусарская, утро - царское". Нет, каков дядюшка-барон! прямо неузнаваем, щедр, как февральский снег. А метель-то какая разыгралась. Вид молодых и красивых женщин будоражит и по сей день его, а ему уж за шестьдесят. Действуют гальванически. "Именно гальванически", - повторил Вагаев, стараясь поймать взгляд Дариньки. "Как на труп", - раздраженно сказал Виктор Алексеевич и поднял бобровый воротник. Даринька глубже зарылась в меха.

Тройка вылетела к Страстным Воротам. И надо же так случиться. Справа, Страстным проездом, невидная в метели, вымахнула другая, nycтая тройка, врезалась в пристяжную - и спуталась. Даринька вскрикнула в испуге, Вагаев ударил по лошадиной морде, тянувшейся с храпом в сани, ямщики яростно орали, лошади грызлись и бесились. Чуть левей - убило бы Дариньку оглоблей! Ничего?.. нигде?.. Совсем ничего, только испугалась, Господь отвел.

Пришлось вылезть: сильно помяло пристяжную. Даринька чувствовала себя разбитой. "Так как же, едем?.." - спрашивал неуверенно Вагаев. Стоило Дариньке сказать - нет - и не поехали бы. Но она сказала, в каком-то оцепенении: "Почему же, поедемте".

Вагаев крикнул черневшему в мути лихачу: "Давай!.." - и тут же передумал: в метель такую для Дариньки в открытых и ехать придется врозь. Велел лихачу: "Духом! - махнул он к Трубе, вправо. - Гони тройку или хоть голубков от Эрмитажа!"

Метель крутила. Даринька едва держалась, дрожала. Вагаев давал ей флакончик с солью. "Ишь крутень какая взялась, - сказал дворник в ночном тулупе, топтавшийся около господ, - о Святках навсягды так, зима ломается. А вам бы, господа хорошие, барышню вашу потише куда поставить, вон бы к монастырю, к воротам там, в заломчике. все потише". Они взглянули к монастырю, темнеющему в метели. "Там потише, - сказал Вагаев, - а ты тройку предупреди!" - крикнул он дворнику. И они повели Дариньку в сугробах. Она шла как в дремоте, плыла над сыпучими горбами, вея шлейфом, - они ее поднимали под руки, - и думала устало, как извозила она "голубенькую принцессу", пожалуй, совсем испортила.

Они вошли в глубокий залом под Святыми Воротами и стали под синим фонариком с лампадой. Снегу намело и под ворота, но здесь было гораздо тише.

- Я так растерялся от этого происшествия, что и не подумал, как это отзовется в Дариньке, что вот укрылись под ее обитель, - рассказывал Виктор Алексеевич. - А ее это очень взволновало. Помню мертвенно-бледное лицо ее. Она стискивала мне пальцы, ловила воздух, как рыбка на берегу. Помню се испуг, и какое-то бледное очарование в глазах, и удивление, и восторг. По дрожи ее руки я чувствовал, чего ей стоит сдержать себя. Все обошлось, наружно. А я боялся, как бы не случилось припадка, как у гробницы Узорешительницы. Она в н я л а, по-своему приняла таинственный смысл сего "прибегания под стены" и положила в сердце. Помню, как улыбнулась она мучительно, кивала, будто самому дорогому, отходившему навсегда, и прошептала, делая над собой усилие, чтобы не разрыдаться: "А тут, за стенкой, матушка Виринея наша спят, молятся и матушка Агния там" И отвернулась к продавленному стулу, на котором всегда сидела матушка Виринея. А я подумал, докончил ее мысли: "А мы куда-то в этой метели мчимся". Теперь я знаю, что и эта сбившая нас с дороги тройка, и это укрытие от метели "под святое", и совсем уже дикая мысль погнать к "Эрмитажу" за "голубками" - все это не случайно вышло. Это тут же и объявилось, но оценили мы это гораздо позже.

Вагаев был возбужден, вздернуто как-то весел. Он попрыгивал по снежку, играл саблей, рубил сугробы. Забежал под ворота закурить, от ветра, но Даринька его сдержала: здесь же святое место. Он извинился - и в свете от фонаря увидел, должно быть, какое у ней лицо. Сразу затих, пошагал молча, вызванивая шпорами, и стал неожиданно рассказывать, как случилось однажды с ним одно веселенькое приключение. Даринька передернула плечами и сказала: "Это вы там расскажете". Она испугалась, что Вагаев начнет говорить неподходяще, как в театре. Но он, сразу поняв, чего испугалась Даринька, сказал, что приключение это особенное и можно о нем рассказывать даже детям. Она, стуча зубками, позволила: "Ну, скажите".

Вагаев начал с метели. Какая это метель, в Москве! А вот были они с приятелем в прошлом году, зимой, под Вологдой, на облаве, с солдатами. От Вологды верст на сорок ушли, медведя не видали, а как-то совершенно непонятно, при трех десятках солдат, отбились от облавы, забрались неведомо куда, в чащу несосветимую, на лыжах были, и в ужасной метелице, через овраги и буераки, вышли в поле, в совершеннейшем истощении всех сил, физических и моральных. Давно наступила ночь, метель не утихала, все, что было в походных мешках, было истреблено, коньяк с ромом выпит ложись и помирай. То было поле, и вдруг - кусты, крутит, метет, швыряет голоса сорвали - ложись. И они повалились у кустов. Выкопали в снегу норы, и стало их заносить метелью. Приятель все о невесте думал, через неделю свадьба. А Дима - "немножко о маме своей подумал, не о ком было думать больше". И вот когда они уже приготовились уснуть, может быть, навеки под похоронное завывание ели, пришла Диме грустная думушка, - "так, с чего-то взгрустнулось, давно не был в церкви, не слыхал всенощной", и стало вспоминаться, Будто во сне являлось, как, бывало, водили его, маленького, в гвардейские казармы и как там солдаты пели "Слава в вышних Богу". Даже в голове у него отозвалось пение, под метель. Это бывает, когда завывает ветер, или в вагоне едешь, под стук колес, напевается. И вот, в метели, в свистящих воющих кустах, они оба явственно услыхали благовест! До того явственно, будто вот за кустами колоколище, и дует им прямо в ухо, в грудь даже отдается. Откуда взялись силы, выскочили оба в кромешной тьме, спрашивают: "Ты слышал?" Да как же не слышать - вот! То унесет - чуть слышно, то - р-раз, как в сердце. Пошли на благовест, сквозь метель, из последних сил - "и через пять минут мы ткнулись в сугроб белой стены, у врат обители святой!". Это было спасение и великое торжество монахов. Как раз кончилась всенощная, их нашел дровосек-монах, проходивший из монастыря в дровяные сараи, тут же "и целый сонм монахов, славные старички такие - рассказывал Дима весело, - поволокли нас во храм, поднесли нам по стаканчику красного, церковного, - с приездом!-и стали служить торжественное молебнопение Чудотворцу". Даринька схватила его руку, страшась, что будет что-нибудь непристойное о святом, и почти крикнула, "не своим голосом": "Зачем вы смеетесь так?! Это же милость Господня была над вами опомнитесь!.." Вагаев сразу опомнился, взглянул на нее, и на лице его просияла радость нет: больше, чем радость. Он склонился благоговейно, искренно-благоговейно, как-то даже восторженно-благоговейно, как только самые верующие люди поклоняются святыням, и сказал уже иным тоном, сникшим: "Простите, вы правы опять это мне урок. Это я разошелся, глупо пощеголял словечком" - так и сказал в смирении перед ней, такого не ждал от него Виктор Алексеевич. "А там, тогда нам не до шуток было. И что же самое удивительное, - тогда меня это очень поразило, потом забылось" И он объяснил: этот чудотворец, которому монахи пели торжественный молебен, был преподобный Дмитрий, "как раз мой тезка!". Даринька слушала его в необычайном волнении, с сияющими от слез глазами, "святостью осиянными". Она, забывшись, схватила его руку и вскрикнула: "Ди-ма!.. вы - Дима, Димитрий! Это же был преподобный, Димитрий Прилуцкий, дружок Сергия Преподобного!.. Это было же над вами Господне чудо чудо!.. Нельзя так смеяться Господь с вами!.." Вагаев удивился, отступил даже от нее, сказав: "Как могли вы узнать?!.. Да, это был Он, мой Ангел я именинник одиннадцатого февраля, на преподобного Дмитрия Прилуцкого, я еще не забыл. Но откуда вы з н а е т е?!"

Даринька сказала просто: "Ах, не знаю так, вспомнилось" - Так это было проникновенно сказано! - рассказывал Виктор Алексеевич. - Так нежно, что Вагаев еще отступил, взглянул Я видел его взгляд, и у меня повернулось в сердце нет, не ревность, а от щемящей боли, чувство тоски щемящей. Потом она все дознала: Диму действительно спас его святой, мощи его покоятся под спудом в подвологодском Спасо-Прилуцком монастыре, к стенам которого вышли оба офицера, в белые стены ткнулись. XIV век - и Преподобный был крестным отцом детям князя Дмитрия Донского, преставился в конце XIV века и спасал петербургского лейб-гусара, повесу-полувера XIX века! Это, и многое, я понял только много спустя. А Даринька всегда была с н и м и, в н и х, во всех веках невидимые нити сходились в ее сердце.

Метель бесилась, металась в вихрях, вытряхивала кули небесные, швыряла снежные вороха. Из этой беснующейся мути донесся оклик: "Эй!.. э-ййй!.." - и в зове бубенчиков и колокольцев, в мути от фонаря вычернились оскаленные морды ринувшихся на них коней. Лихач достал-таки "голубков" от "Эрмитажа", не парой, как обычные "голубки", а те же легкие голубые санки с серебряными витушками в колокольцах, но- праздничные, тройкой. Вагаев крикнул: "Какого че вы там возились?!" "Да что, ваше здоровье, с землячком полпивка хватили, зави-руха!.." - весело отвечал лихач. И тут же, себе противореча, Вагаев бешено наградил "за расторопность", и лихача, и полупьяного "голубчика", крикнувшего из мути яро: "Ну-ну, барин теперь держите меня метель обгоним!"