Тройкой саночки летели

Степенный и обходительный хозяин радушно приветствовал: "Давненько, ваше сиятельство, не навещали", мигнул белому строю половых, действуя больше пальцем, - "особенно заняться", и усадил сам "спокойненько и поближе к песням, у камелька". Стол был парадный, под образом в золотом окладе с теплившейся лампадой. С метельной ночи приятно было попасть в уют, слушать с детства знакомое -

Мимо темного бору,

К Акулинину двору

В глазах Вагаева не было прежней настойчивой и пытливой ласки, так волновавшей Дариньку: он казался рассеянным. Она подумала, отчего с ним такая перемена мысленно повторила удивленный вопрос его: "Как вы могли узнать?!" - вспомнила рассказ его о чудесном спасении в метели. "Вы необыкновенная - сказал неожиданно Вагаев, как бы продолжая тот разговор, под святыми воротами, в метели, будто о нем думал, - провидица вы и знаете?.. - мне теперь стыдно многого, что во мне, что вы можете как-то знать" - сказал он просто, без привычного щегольства словцами. Она недоверчиво взглянула и поняла, что он говорит искренно. И ей стало легко, приятно, не страшно с ним. "Какая провидица, недостойная я просто знаю немного о святых и" - "И можете т а к влиять! ваши у р о к и я запомню, - сказал Вагаев, всматриваясь в нее, - особенная вы" - "Да, она может влиять" - мимоходом сказал Виктор Алексеевич. Разговор как-то не клеился. Даринька этого не замечала, глаза ее дремали под улыбкой, как у детей.

- С Димой, кажется, не случалось этого подобной как это ну, вдумчивой, что ли, серьезности с женщинами, - вспоминал Виктор Алексеевич, - и его озабоченность, необычная для него "раздумчивость" в разговоре с Даринькой у "Яра" меня смутила. Не ревность была во мне. а почувствовал я тогда впервые, что в нем рождается какая-то близость т ней, что он слышит особенное в ней, чарующую "тайну", что выше всех женских прелестей, что покоряет мужчину, держит, влечет и не отпускает, пока эта "тайна" не раскрыта. У редких женшин бывает это "тайна" Обыкновенно тает, как только женщина "раскрывается" телесно. Но если э т о - душевное, тогда она поведет за собой до конца.

В Викторе Алексеевиче была не ревность, - он был крепко уверен в Дариньке, а "тревожащее томление", неопределенно пояснял он, "или, если хотите, ревность, но ревность знатока, которому досадно, что есть другой, постигающий прелесть вещи, ценность которой только ему, знатоку, понятна."

Конечно, надо начать шампанским: это подвинчивает, и Дарье Ивановне необходимо, она прозябла. Разнеженная теплом и мыслями, Дариинька выпила шампанского. Все было вкусно, как никогда: и свежая икра с теплым калачиком, и крепкий бульон с гренками, и стерлядка на вертеле, и особенно рябчики, сочно-румяные, пахнувшие смолистой горечью; и страстно и грустно вопрошавший "долюшку" запевала-тенор, бледный и испитой красавец, с печальными глазами, в боярском платье, в мягких сафьяновых сапожках:

Али в поле, при долине,

Диким розаном цветешь?

Аль кукушкою кукуешь,

Аль соловушкой поешь?

За окнами шла метель, чувствовалось ее движение. "А вы устали" - "Да, немножко столько - ив один вечер!" На столе звякало, менялось, чокались звонкие бокалы, похлопывали пробки. "Княжеский кабинет оставлен-с, барон Рихлингер еще зараньше-с прислали лихача с запиской-с!" - "Дядюшка просто трогателен. Дарья Ивановна, позволите?.. но это же совсем немного, и сразу освежитесь?.." - "Это зачем ведут?.."

Половые вежливо выводили какого-то во фраке, сучившего кулаками на красивую даму в красном, с полными голыми руками. Так, скандальчик, "арфисточку" обидел пьяный. Даринька не понимала: "Арфи-сточ-ку?.." - "Прелестницу", - пояснил Виктор Алексеевич. Даринька смутилась. Вагаев предлагал перейти в "княжеский", там покойнее. Запевала опять выносил, тоскливо-страстно: