Даринька не молилась в эту ночь. Не раздеваясь, она пролежала до рассвета в оцепенении, в видениях сна и яви, сладких и истомляющих.

XIX МЕТАНИЕ

Даринька не могла простить себе, что в те безумные дни она совсем забыла о Викторе Алексеевиче- "словно его и не было". И еще мучило ее: все ли она ему сказала. Она сама не знала, что действительно было с ней и что ей только "привиделось", Как она сама говорила, она "металась" от яви в сны. В "голубых письмах" Вагаева из Петербурга были какие-то намеки, он называл ее "самой близкой ему из женщин, кого он знал", даже "вечной женой, отныне ему данной", и эти намеки мучили Виктора Алексеевича. Даринька не могла объяснить ему и только страдальчески глядела "вовнутрь себя", словно старалась вспомнить.

- Она не умела лгать, - рассказывал Виктор Алексеевич, - Так все переплелось в те дни, столько всего случилось, столько было и лжи, и клеветы, что не только ей, юной, склонной к "мечтаниям", - ей тогда и девятнадцати еще не было! - а и мне, трезвому реалисту, нелегко было разобраться. Осталось во мне, что какие-то с и л ы играли нами, громоздили на нас "случайности" и путали нами нас же. Только много спусти познал я, что по определенному плану и замыслу разыгрывалась с нами как бы "божественная комедия", дух возвышающая, ведущая нас к духу Истины творилась муками и страстями, и темные силы были п о п у щ е н ы в игру ту.

В "записке к ближним" Дарьи Ивановны есть такие, наводящие на раздумье, строки:

"Что содеяно было мной, и в чем я духовно согрешила? Когда явлено было знамение и я замкнулась в детской, он вынужден был уйти, и мы не встречались больше до последней, прощальной встречи. Почему же он еще в московском письме писал: Вы знаете, что отныне вы мне жена?! Я никогда не была его, это он написал в безумии. Во сне мне или ему во сне? Не помню, никогда я ему не обещалась. Господи, пред Тобой все жаление мое, и воздыхание мое от Тебя не утаися".

По рассказу Дариньки. по ее покаянию перед Виктором Алексеевичем, можно восстановить довольно точно, что было в эти "дьявольские дни". как называл их тогда Виктор Алексеевич, - "сам весь в грязи".

Расставшись на крыльце с Вагаевым, Даринька дома нашла депешу и убедилась, что он остался в Москве без умысла. Не раздеваясь, она пролежала до рассвета, в видениях сна и яви.

Было еще темно, когда она очнулась.

В захлестанное снегом окошко спальни мутно светил фонарь: окошко не было занавешено. В столовой Карп громыхал дровами, топил печи, и Даринька поняла, что наступает утро. И вспомнила, что она одна, и Вагаев влюблен в нее. У Казанской не теплилась лампадка: забыла ее поправить. Даринька потянулась за чулками- и вспомнила, что не раздевалась: все путалось, будто и ночи не было. Зажгла свечку и стала прибирать в комнате. Измятая депеша, шубка и перчатки на постели, открытый одеколон - смущали ее и говорили, что Вагаев влюблен в нее. Было и радостно и страшно. За чуть синевшим окном проехал неслышно водовоз, - как высоко сегодня сколько же снегу навалило! На лице было неприятно, липко, как после слез, хотелось скорей умыться ледяной водой, с льдышками. Убиравшая комнаты старушка спрашивала, что готовить. Дариньке не хотелось думать, - ну, что-нибудь. Утираясь перед окошком в зале, она увидала в боковом зеркальце крылечко в снегу, со следами от каблуков, и что-то голубое - шарфик?! Она побежала на парадное, с трудом отпихнула дверь, заваленную снегом, и вытащила из-под снега смерзшийся и замятый шарфик Вагаева, которым он обивал с ее сапожков снег вчера. Огляделась - и спрятала на груди. Воздух был острый, тонкий. Она постояла на крылечке, радуясь на зиму, глухую, дыша привольем, и вдруг Карп ласково испугал, из-за сугроба: "Еще простудитесь!" Даринька побежала в спальню и спрятала в надушенный шарфик разгоревшееся лицо.

После чая она заставила себя пойти в "детскую", - совсем о ней забыла! - помолилась глазами на иконы и увидела пяльцы с начатой и оставленной работой. Окошко в сад совсем завалило снегом, в комнате было мутновато. Дариньке показалось, что василек синелью выходит бледно, надо распарывать. Взяла моточки голубенькой синели, прикинула у света, - нет, что-то бледновато, надо поехать в город. В саду прыгала в валенках девчонка из приюта, взятая помогать, проваливалась в снег и ухала. Даринька вспомнила про каток под яблоней, - она недавно выучилась кататься, - и крикнула в форточку девчонке, чтобы тащила скорей лопаты и метелки, - каток расчистим. Пошла одеться, а тут позвонили в парадном, и Карп принес записку, - привез незнакомый кучер, от вокзалов. Это прислал Вагаев, писал с вокзала: "Уезжаю дня на два, на три, но сердце у вас оставил". Даринька постояла у окошка, закрыв.

Девчонка звала: "Барыня, да пойдемте!" Даринька пошла, посгребала немного снег, повозилась в снегу с девчонкой, снежками покидалась, и вдруг показалось скучно. Надумала - за синелькой в город. Только оделась, покрасовалась в зеркале, как опять позвонили в парадном. Да кто такой? Заглянула в окошко: у подъезда стояли высокие сани, парой, буланые лошадки на таких приезжал на Рождество гусарчик! Карп сказал, что приехал от барона Ритлиндера человек из конторы, справляется про ее здоровье, и не будет ли каких распоряжений. Даринька растерялась, не знала - какие распоряжения?.. Карп смотрел что-то неодобрительно и дожидался. Даринька метнулась "Какие, я не знаю ну, позови" Человек вертляво поклонился: "Господин барон прислали, не будет ли распоряжений, велено так спросить-с куда, может, изволите поехать?" Даринька сказала, что благодарит барона, но ей ничего не надо.

Она съездила в город за синелькой, прошлась в Пассаже, но там ее напугали какие-то щеголи в цилиндрах: все преследовали ее и все предлагали "прокатиться". Она в страхе от них метнулась, но заметивший это какой-то совсем незнакомый офицер услужливо предложил проводить ее от этих нахалов до извозчика, вежливо усадил, даже заметил номер и козырнул, сказавши: "Вы прелестны, сударыня!"

Вернувшись домой, она увидела у крыльца ту же пару буланых и вертлявого молодца, который о чем-то болтал с Карпом. Молодец развязно поклонился, чего-то ухмыляясь, и подал в открытом конверте карточку. Даринька прошла в дом, в волнении прочитала: "Барон Александр Адольфович Ритлингер, почетный опекун, - и пониже, чернилами, - кланяется и просит располагать человеком для поручений и экипажем во имя дружбы", - смутилась, вышла на парадное к молодцу и велела сказать барону, что очень благодарна, но, право, ей ничего сейчас не надо. Человек сказал: "Слушаю-с, барышня, как вам угодно-с а то можем и подождать, чего, может, надумаете-с? - и все почему-то ухмылялся. Даринька вся смутилась, взглядом спросила Карпа, но тот, показалось ей, смотрел что-то неодобрительно.