Нет, тому не быть".

Даринька пошла с девчонкой проводить просвирню. Над головой, в радужно-мутном круге, высоко, стоял зеленоватый месяц - как яблочко. Зеленой искрой отблескивали хладные сугробы. Просвирня говорила: "Слушать надо: где собачка взлает - туда и выдадут, гадали так". Кому же слушать? Послушали: ни одной-то собачки, тихо, глухо. Ни души по переулку, не у кого и спросить про имя. А кому спрашивать?

Вернулись. Заглянули в оконце дворницкой. Сидел при лампочке-коптилке Карп, читал Писание, водил по старой книге пальцем. Висели седыми кольцами густые его лохмы, железных очков не видно. Дариньке вспомнилось-вздохнулось: прошлой зимой сидела она в келье матушки Агнии, читала ей "житие Василия Великого", а матушка дремала. Спокойно было на душе и светло Ничего-то не знала, не видела, - была укрыта. Щемило сердце: куда пойти, кому сказать? Метнулось в мыслях:.Карпу сказать? Праведный он, хороший. И побоялась, устыдилась: строгий, все знает, видит. Да что сказать-то?..

Карп поглядел из-под очков к оконцу, - снег хрустит Перекрестился, дохнул на лампочку - упала тьма.

XX ДЬЯВОЛЬСКОЕ ПОСПЕШЕНИЕ

Новый год начался для Дариньки душевной смутой: отчаянием и "злыми чувствами". Накануне, ночью, она сладко себя томила, перечитывая из "Онегина" особенно пленившие страницы, которые она заложила бумажками, чтобы не потерять, и это чтение вызывало теперь в и д е н и я. Татьяна была она сама, тайно влюбленная, отданная судьбой другому: а он был Дима, "гусарчик" - так называла в мечтах его, - великий грешник и обольститель, но добрый, милый, чудесный Дима, - "благодать Божия на нем. Преподобный укрыл его". И она вновь читала и плакала:

То в высшем суждено совете

То воля неба: я твоя.

Сладкой болью томили его слова: "Мне теперь стыдно многого, что вы можете как-то знать провидица вы, необыкновенная, святая!"

Третьи петухи запели, когда Даринька отложила книгу, и стала на молитву, но молитва не шла на ум. Читала Иоанна Златоустого, на сон грядущий - "покрой мя от человек некоторых и бесов и страстей и от всякие иные неподобные вещи" - и путала из Св. Макария Великого, на утрени: "и избави мя от всякия мирския злыя вещи и дьявольского поспешения" - слышала затаенный шепот: "Весь полон вами"- и отдавалась мечтам о нем.

Мучаясь, что грешит, она положила голубой шарфик под подушку. перекрестила подушку, как всегда делала перед сном, и, страстно прося пугливой мыслью, загадала, веря, - какой она сон увидит под Новый год.

Сон ее был тревожный и путаный: видела дороги, белую церковку в сугробах, будто дожидается у церкви, а о н не приезжает, видела поезд, занесенный снегом, и она бежит по сугробам, догоняет, прыгает на подножку но кто-то стукнул, и Даринька проснулась. Старушка за дверью говорила, что било десять, и привезли ящик от часовщика с Никольской. Пробуждение ее расстроило: важное что-то было, "самое важное" и не увиделось. Проспала обедню, как вчера всенощную. Стало больно, что не начала Новый год молитвой.

- Так все складывалось в те дни, - рассказывал Виктор Алексеевич, - чтобы вырвать Дариньку из привычного, отвлечь от утишающей молитвы. Только бодрствующей душе дается видеть сокровенные "злые вещи" и "дьявольское поспешение". После мне все разобрали, и все уложилось в п л а н.

Даринька встревожилась: могут быть поздравители, а ничего не готово еще. Может и о н приехать. Думала, торопливо одеваясь: какой же это ящик, от часовщика? Вспомнила о цветах, присланных им на Рождество, - цвели еще белые камелии, - может быть, это от н е г о?.. Неодетая, выбежала в залу, - где же ящик? Старушка, должно быть, вышла, ящика нигде не было. Побежала в спальню, раскрыла гардероб, - какое надеть лучше? Песочное, с черным бархатом - ужасная сорока! шотландское, клетками?.. - ужасно глазастое почему-то ему нравилось, что толстит, - подумала о Викторе Алексеевиче. Оставалось воздушное-голубое, какое надевала на Рождество, гусарчик сказал о нем: "Вы сегодня особенная, совсем весенняя". Даринька выбрала "весеннее", но оно казалось совсем невидным после вчераншей роскоши, какую примеряла на Кузнецком. Она вспомнила "утреннее, легкое, как пробуждение", прозрачное, в пене кружев - "только все ноги видно, ужасно тонкое". Но когда причесалась "а-ля грек", как учил ее парикмахер на Петровке, с гребнем и парчовой повязкой, сквозившей в жгутах каштановых кос ее, "богатые у вас волосы, мадам редко такие видишь!" - говорил ей не первый парикмахер, - когда надела на нежную, "классическую", - называл Виктор Алексеевич, - в тонком изгибе, шею черную-черную бархотку с медальоном из гранатцев, посмотрелась перед трюмо, - радостно увидела, как глаза ее интересно засинели - "похожа на Татьяну?.. - какой-то в них новый отблеск, немножко томный, и стали больше, гораздо глубже".