- Письмо было искреннее - рассказывал Виктор Алексеевич, - я действительно беспокоился, отправил письмо с кондуктором, чтобы тот немедленно по приезде в Москву сам доставил и в то же время - это я отлично помню, - в самый тот день я познакомился на вечеринке у бывшего начальника с одной дамой, и мы условились встретиться на маскараде. Раздражение Дариньки я объясняю еще ее предчувствием той "грязи", которая меня хлестнула.

Письмо было длинное, с уверениями в вечной любви и с такими словечками, что Даринька краснела. В конце он спрашивал, не хочет ли она приехать, - "но меня так теребят, что тебе пришлось бы скучать".

Письмо еще больше ее расстроило. Ей казалось, что он не хочет, чтобы она приехала. Но ей не пришлось раздумывать: подали депешу от Вагаева. Вагаев желал большого-большого счастья, и сообщал, что пробудет еще три дня: "Дядюшка неожиданно попросил проехать в харьковские имения, и это для меня казнь, не гневайтесь за признание, но без вас я не в силах жить, помолитесь за меня, святая!" Даринька закрыла лицо руками. Душевное напряжение разрешилось слезами. Она плакала в серую бумажку, прижимала ее к губам.

В парадном позвонили. Посыльный принес с Петровки корзину ландышей. Когда откутали, пахнуло весенним ароматом. Старушка с девочкой наахались и ушли. На карточке от магазина было отменно выписано: "От господина ротмистра, его сиятельства князя Д. П. Вагаева, по срочному заказу из Полтавы". Даринька склонилась к ландышам, стала перед ними на колени, обняла их нежно, гляделась в снежные их сережки, вдыхала их, чуть прикасаясь поцелуем. Они шуршали. Свежий, телесный запах, проникающий холодком до сердца, кружил ей голову. Она прижала к себе корзину и окунула лицо в шуршащие свежестью сережки.

- Она признавалась мне, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что никогда она так не чувствовала дурманного аромата ландышей. Она как бы пьянела.

В "записке к ближним" Дарья Ивановна отметила тот случай:

"Какая радость - чистые цветы Божии и что они со мной сделали! Я безумствовала, забыла все. Без Бога самое невинное грозит нам. Те ландыши я приняла не светлой радостью, а озлоблением телесным и отдалась во власть похоти. В том дурмане я, ничего не сознавая, как бы разъята, и со мной делали, что хотели".

И это так и было.

Томящий аромат ландышей наполнял комнаты, возбуждал. Даринька чувствовала его всюду, он тек за ней. Она оживилась, умыла лицо от слез, порадовалась на снег в окошко, на ясный день. День был на редкость солнечный, с синими тенями. На солнце потаивало даже. Даринька дала девочке на гостинцы, дала и старушке за Новый год, велела позвать Карпа и, почему-то боясь поглядеть в лицо, поздравила его с Новым годом и дала рубль серебром. Карп сказал: "Покорно благодарю, Дарья Ивановна, барина поблагодарите". И не назвал "барыня". Давая на гостинцы, Даринька вспомнила, что так и не послала гостинчика матушке Виринее. Решила прогуляться на Тверскую, купить у Андреева сладостей и самой отнести в Страстной. Она уже надела ротонду, как вдруг глядевшая в окно девочка вскрикнула: "Гости к нам!" Даринька всполошлась и узнала вчерашнюю даму от барона. Дама приехала парадно, на вороных, под сеткой, с великолепным чернобородым кучером. Даринькa ей обрадовалась, ей захотелось прокатиться. Дама была сегодня особенно шикарна: в розоватого бархата собольей шубке, по последней моде, - спереди мысом, а сзади поднято, и все опушено соболями. Соболья муфта на розовом, в серебре, шнурочке, розоватые с серебром сапожки, палевое перо на шляпке, маленькие у муфты "норки", и белые перчатки. Дама стала красивей и моложе, черные ее брови резче и губы ярче - совсем красотка. Они поцеловались, и Даринька сказала: чудные духи какие! "Парижские, По-дэ-вьерж. Нравятся?" - "Очень, напоминает ландыш!" - "Изволь, душись, - к дама вынула из маленькой норки в муфте серебряный флакончик. - Без разговоров! По-дэ-вьерж все мужчины любят, это от меня, на счастье. Едем, А плакала почему? Глупо, портишь глаза. Ах, хороши! - вздохнула дама, нюхая ландыши, - право как тельцем пахнут, девичьей пошкой. Поклонник, а? Вспыхива-ет, как институтка. На то и цветочки Вагайчик, а? Ну, конечно. И мне когда-то, еще совсем мальчишкой, смешной такой, ушанчик. Первая любовь мальчишки, а я уже замужняя была Сколько?., да лет пятнадцать двадцать два мне годочка только было, первая моя ошибочка" Чего же удивляться! Кажется, неплохой дебют: она была первая у него. "Теперь тысяча первая, а?.. - потрепала дама по разгоревшейся щечке Дариньку. - Не началось еще?.. Да девочка, это же так просто, а она смущаться. Швыряет, правда, но, может, и остепенится говорят, скоро на кавказской княжне поженится, миллионерке. А она даже побледнела почему это может помешать? Нисколько. С такими-то глазами, с такими губками дурочка! Сумеешь с Виктором же сумела!.."

Даринька сидела на диване и рыдала, склонившись к даме. Дама - она велела называть себя "тетя Паня" - ласкала ее и целовала в ушко, - "сквозная какая кожица, вот порода!". Утешала: "Глупенькая, какая разница - так или повенчавшись! Живешь же со своим так, почему нельзя т а к с дружком! пустяки какие. Себя не знаешь. Да все миллионы к таким коленочкам, к таким губеночкам!.. И м приказывать надо, отшвыривать Что-о?! какие ты словечки, милая, знаешь блудница, прелестница откуда это ты?! Это неприлично в обществе, неужели твой не сказал тебе! И м приятно, когда такие невинненькие губки" "Тетя Паня" ласкалась, нежилась. - "Неужели в монастыре э т о говорят? в духовных книгах?!.. - Тетя Паня смеялась:-Духовные словечки! Нет, серьезно влюбилась в Димку? Ну, пошепчи да?.. Ну вот Да откуда ты такая, вся сквозная, как стеклышко? Такое-то о н и и ценят, чистенькое, из монастыря преподобное тельце, вьержечек им подавай сразу учуют, бесы, где леденцом пахнет. Душистую-то такую и - Тетя Паня щекотала губами у шейки Дариньки. - И Викторка твой, и Димка, будущий твой, оба молодчика из одной квашни. Не говорила я, что?! Самкали вьержечку, разводиками теперь мажут. Да всем известно, что жена его выгнала Иди умойся, глаза нареваны. Разво-од?.. Никогда ему не дадут развода, и сам все прекрасно знает. Про Аничку его неизвестно, все шито-крыто, а перед людьми свята вот и бери пример".

- Словом, Даринька ей открылась со всеми своими "тайнами", - рассказывал Виктор Алексеевич. - Представьте себе опытнейшую сводню, хоть из мещанок, правда, но ставшую как-то генеральшей, с солидными связями в столицах. И не только сводню, а и директрису некоего "Капища" для "сливок общества". Известный процесс в 70-х годах "вскрыл гнойник беспощадно", как, по слухам, положил резолюцию государь, и выплыли "детские души", так тогда называли все. Неудивительно, что Даринька раскрылась, другое удивительно: как кавалер орденов и барон Но он был уже "тронут", а неземное в Дариньке, ее чистота и девственный свет в глазах разожгли в развратнике похоть и окончательно его свихнули.

"Тетя Паня" взяла Дариньку за руку и повела умыться, как кроткого ребенка. Заботливо вытерла лицо, "детские губки, такие пухленькие - что за дерюга! - возмутилась она на полотенце. - Ну, можно ли такую драгоценность!.. - Достала из муфты пудру и что-то еще. - Чу-уть подведу, а то нареваны, - пригладила брови, - т а к и е бровки, это же влечет, милочка!.. ну, похмурься ну, улыбнись, восторг!.. - Спросила, оглядывая платье: - Другого нет? - Слазила в гардероб и поразилась. - Какая бедность! Требовать надо, киска, язычком дразниться для такой весь Кузнецкий мост!.." "Тетя Паня" обнимала и нежно целовала, говорила, что "все будет, только еще бутончик, и сколько еще Димок ножки целовать будут! и под венец можно, если уж так приспичит, когда угодно побежит, высуня язык". Даринька чувствовала себя разъятой, - "как в страшном сне".

Покатили бульварами, на "Трубу", поднялись на Рождественку, завернули в безлюдный переулок, к "тете Пане", - "взять носовой платок". Дом "тети Пани" был сумрачный, с чугунными крыльцами по концам, двухэтажный, с мутными окнами понизу. Открыл парадное угрюмый человек в поддевке, оглядел мышьими глазками. Было беззвучно в доме: "Праздник, все со двора ушли". По красно-бархатной лестнице со статуями "богинь" поднялись в длинный коридор, проходили неслышно, словно по бархату, мимо темных, глухих дверей, мимо зеркал на золоте, в которых путались вместе с ними "амуры и богини", плясавшие с бубнами стенах, и вошли в розовый будуар с зеркальными стенами, с широким ложем под шелковым пышным пологом с серебряными жгутами и махрами. "Пляши - не слышно! - сказала тетя Паня, топнув в глухой ковер, и, шутя, привалила Дариньку на ложе. - Нравится? можно и в куколки играть, смотри - сколько". На креслах, на пуфах, на низеньких кушетках, на разбросанных по ковру подушках глазели чудесные большие куклы, совсем живые, в розовых и голубеньких кисейках. Они сидели оторопело-неподвижно, как присмиревшие, наказанные дети. Куклы?.. А это приезжают племянницы, играют. "Тетя Паня" взяла из розовой шифоньерки крохотный платочек. "Совсем забыла!.. - воскликнула тетя Паня, вынимая из маленькой норки в муфте плюшевый серенький футлярчик. - наш барон велел передать тебе - на счастье, с Новым годом" И она вынула из футлярчика купленную вчера жемчужину. "Нет-нет, это же его обидит он же почти родной, твой Виктор зовет его дядюшкой, а тебя, милочка, он за родную деточку считает, как эти куколки и не думай отказываться, разве можно!.." И, открыв на Дариньке ротонду, она приколола брошку под вырезом - "у сердца". Дарипька, как во сне, что-то такое вспомнила - "жемчужина с чудотворной иконы" но "тетя Паня" мешала думать. Она усадила Дариньку на оттоманку, где кругом были зеркала, - "смотри, любуйся", - и Даринька увидела много прекрасных дам, в черно-буром роскошном мехе, со страусом, томных, бледных, голубыx, и у всех розовела на груди, "как играющий живой глаз", редкостная жемчужина. "Сколько тут у меня дамочек-то шикарных! - воскликнула тетя Паня, целуя Дариньку. - Ну, какая же ты милая, преподобная монашка, ду-синька!.. куда зашла к самой-то тете Пане! а вдруг тебя тетя Паня - ам?.. Ну, довольно играть, пора".

Опять пошли мертвым коридором, но почему-то в другой конец. И вдруг Дариньке показалось, что далеко впереди, на завороте, мелькнула босоногая девочка, в розовеньком, как кукла, с голыми ручками, завитая, в розовых бантиках на ушках. "Никакой девочки что с тобой?!.. - сказала тетя Паня. - Это же у тебя от кукол, глупенькая!.." За поворотом не было ничего: двери, глухие двери, тусклые зеркала и тишина, "до страха". Они спустились мимо других "богинь", и другой человек в поддевке, косой и лысый, молча запер за ними дверь. В памяти Дариньки остался липкий и тошный воздух, с запахом парной бани, крепких духов и сигарной вони. Садясь в сани, "тетя Паня" шутила: "Девочку увидала! может быть, мальчика, а?.."