Явившийся в темноте лик матушки Агнии "чуть светился", но был совершенно ясен, "до ресничек, до жалеющих глаз, усталых, скорбных, по словам Дариньки, до дыхания на лице моем, легкого веяния, с запахом розового мыла, которым умывалась матушка". Даринька видела, как шевелились добрые губы, блеклые. Такой, жалеющей, грустно-ласковой, хранилась матушка Агния в ее сердце. Бывало, в тяжелые минуты, сердцем она угадывала, что трудно Дариньке, и ласково окликала: "А ты, сероглазая моя, встала бы да помолилась и пройдет". И тут, с глазу на глаз, скорбно и ласково смотрела и жалела. Осиянная святым светом, исходившим от явленного лика, вознесенная радостью несказанно играюшего сердца, Даринька услыхала: "А ты, сероглазая моя в церковь пошла бы, помолилась воскресенье завтра!" И стала гаснуть.

В этот миг Даринька услыхала благовест: в открытую форточку - открыла "тетя Паня", очень ей было жарко, - по зимнему воздуху ясно доносило, как ударяли ко всенощной в приходе, за поворотом переулка. Воскресенье завтра! А она думала, - пятница сегодня, и хотела еще пойти к вечерне.

Оба они помнили хорошо, что это в т о р о е явление матушки случилось в субботу, 1 января 1877 года, в том году началась война с Турцией. Первое же было в начале сентября 76-го года, когда матушка Агния, в затрапезной кофте, явилась Дариньке в полусне, положила ручку ей на чрево и посмотрела скорбно. Потом заболела Даринька.

Не было ни страха, ни удивления: только радость несказанно играющего сердца. И было - "будто в той жизни, в обители а э т о г о, страшного, совсем не было". Так объясняла Даринька: "Будто время перемешалось, ушло назад". Она почувствовала себя такой, как когда жила в матушкиной келье, - чистой, легкой, совсем без думок. Вся осиянная изнутри, как бы неся в себе великое торжество праздника, "как после принятия Святых Тайн", - так писала она в "записке к ближним", - она перекрестилась и пошла умываться. Вымыла и лицо, и шею, где целовала т а, вымыла до плеч руки, все казалось, что на ней остается в р а ж е с к о е, неизъяснимое гадкое. Затеплила лампадку у Казанской и долго смотрела в чудесный лик. Совсем не думала, что куда-то ехать, "будто ничего не было". Сказала мысленно Лику: пойду к всенощной.

Так кончилось "помрачение бесовское".

Даринька надела будничное платье, "чистое". Надела шубку и сказала девочке: "Анюта, пойдем ко всенощной". Девочка была рада, прыгала: "А после с горки кататься будем?" Даринька позвала старушку: "Прасковеюшка, слушай т а придет, скажешь-Богу ушла молиться. И чтобы больше ко мне не приезжала! Не отпирать, не пускать!.."

Чувствуя свет в себе, Даринька теперь знала, куда уйти. Знала выход верный и радостный: где-то в лесном краю устроена батюшкой Варнавой светоносная Иверско-Выксунская обитель для сиротливых дочек. Она пойдет к батюшке Варнаве, откроет ему душу, в ноги ему падет, и он не откажет ей, своей сиротливой дочке.

Когда говорила она Прасковеюшке, старушка хотела что-то сказать и не сказала. Даринька повторила: "Так и скажи и Карпу, чтобы не пускал во двор".

За всенощной Дариньке легко молилось. Когда пели "Хвалите Имя Господне" - она сладостно плакала, как когда-то в монастыре. После всенощной зашла посидеть к просвирне. Покойно, благолепно было в уютной горнице, при лампадках, при белых половицах, с дорожками из холстов, как в келье. Пахло священно просфорами. Даринька попросила, не проедет ли с ней просвирня к Сергию-Троипе, благословиться у батюшки Варнавы, а расходы она оплатит. Завтра? Никак нельзя отлучиться, по храму нужно. И они решили поехать в понедельник. В десятом часу Даринька попросила проводить ее до дому, и они пошли, трое, похрупывая снежком морозным. Высоко в небе, в кольце, жемчужным яблочком сиял месяц, - чувствовались "святые дни". Сугробы играли голубоватой искрой.

У ворот повстречали Карпа: стоял - поглядывал. Сказал ласково: "Помолемшись", - открыл калитку и проводил.

Прасковеюшка доложила, как было дело. Франтиха приезжала на таких лошадях, что диво; все со звоночками, для гуляния. Как сказали, в комнаты е е не допустила, хоть и рвалась. Карп, спасибо, стоял, помог. Ругаться стала, никогда и не слыхано. Все кричала: "Не может быть!" Карп, спасибо, помог, сказал: "Вы лучше не шумите, не безобразьте, тут вам не проходной двор, и двугривенных ваших мне не надо". Все кричала: "Сама хочу видеть, не может быть!" Прямо не справишься, как хозяйка, шумела-топотала, допытывалась, куда пошли, да в какую-такую церковь. Карп, спасибо, сказал: "В Кремль поехали, много там церквей, а в какую - не сказали". Часа не прошло - опять звонится, не воротились ли. Ходил Карп на угол, к Тверскому, видал: ездила все бульваром, сторожила. Он и сказал, осмелился: "Лучше не беспокойте нашу барыню, отъезжайте!" Поехала - зазвонила.

Даринька хотела идти в спальню, помолиться, все еще чувствуя в себе свет. Старушка ее остановили: "Хотела давеча вам сказать простите уж меня, барыня, а скажу"

- И она ей сказала все, о чем и не помышляла Даринька, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Вот и золотошвейка кажется, уличную жизнь уже знала. Не знала только укрытой грязи, украшенной: не знала, что т а возила ее в омут, играла с ней, готовила для себя. Простые люди узнали и помогли. Кучер спросил Карпа про Дариньку: "Давно ваши барышня гуляет?" И начался у них разговор. Карп и узнал, кто она такая, "тетя Паня", так и ахнул. И не решился сказать все Дариньке, было стыдно. Только наказал старушке, чтобы непременно Дарье Ивановне сказала, пока не поздно. Даринька, с а м а, сорвала всю эту паутину - сердцем, внушением о т т у д а

В эту ночь Даринька хорошо молилась.