Когда говорила она Прасковеюшке, старушка хотела что-то сказать и не сказала. Даринька повторила: "Так и скажи и Карпу, чтобы не пускал во двор".

За всенощной Дариньке легко молилось. Когда пели "Хвалите Имя Господне" - она сладостно плакала, как когда-то в монастыре. После всенощной зашла посидеть к просвирне. Покойно, благолепно было в уютной горнице, при лампадках, при белых половицах, с дорожками из холстов, как в келье. Пахло священно просфорами. Даринька попросила, не проедет ли с ней просвирня к Сергию-Троипе, благословиться у батюшки Варнавы, а расходы она оплатит. Завтра? Никак нельзя отлучиться, по храму нужно. И они решили поехать в понедельник. В десятом часу Даринька попросила проводить ее до дому, и они пошли, трое, похрупывая снежком морозным. Высоко в небе, в кольце, жемчужным яблочком сиял месяц, - чувствовались "святые дни". Сугробы играли голубоватой искрой.

У ворот повстречали Карпа: стоял - поглядывал. Сказал ласково: "Помолемшись", - открыл калитку и проводил.

Прасковеюшка доложила, как было дело. Франтиха приезжала на таких лошадях, что диво; все со звоночками, для гуляния. Как сказали, в комнаты е е не допустила, хоть и рвалась. Карп, спасибо, стоял, помог. Ругаться стала, никогда и не слыхано. Все кричала: "Не может быть!" Карп, спасибо, помог, сказал: "Вы лучше не шумите, не безобразьте, тут вам не проходной двор, и двугривенных ваших мне не надо". Все кричала: "Сама хочу видеть, не может быть!" Прямо не справишься, как хозяйка, шумела-топотала, допытывалась, куда пошли, да в какую-такую церковь. Карп, спасибо, сказал: "В Кремль поехали, много там церквей, а в какую - не сказали". Часа не прошло - опять звонится, не воротились ли. Ходил Карп на угол, к Тверскому, видал: ездила все бульваром, сторожила. Он и сказал, осмелился: "Лучше не беспокойте нашу барыню, отъезжайте!" Поехала - зазвонила.

Даринька хотела идти в спальню, помолиться, все еще чувствуя в себе свет. Старушка ее остановили: "Хотела давеча вам сказать простите уж меня, барыня, а скажу"

- И она ей сказала все, о чем и не помышляла Даринька, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Вот и золотошвейка кажется, уличную жизнь уже знала. Не знала только укрытой грязи, украшенной: не знала, что т а возила ее в омут, играла с ней, готовила для себя. Простые люди узнали и помогли. Кучер спросил Карпа про Дариньку: "Давно ваши барышня гуляет?" И начался у них разговор. Карп и узнал, кто она такая, "тетя Паня", так и ахнул. И не решился сказать все Дариньке, было стыдно. Только наказал старушке, чтобы непременно Дарье Ивановне сказала, пока не поздно. Даринька, с а м а, сорвала всю эту паутину - сердцем, внушением о т т у д а

В эту ночь Даринька хорошо молилась.

XXII ЗНАМЕНИЕ

Явление матушки Агнии, вызванное страстным душевным напряжением - "вскриком сердца", как называла Даринька, - осияло радостным светом ее душу. В эту ночь темное и тревожное отмелось, и неразрешимое - что же будет? - стало совсем не страшно. Этому помогла молитва.

В "записке к ближним" Дарья Ивановна записала об этом так: "Я не молилась тогда словами, а стенала мои душа, взывала. И я получила облегчение. Я еще не знала тогда, как научили подвижники молиться: забыть про себя, как бы муравейчиком стать пред Господом, как бы дитей лепечущим. Матушка Агния говорила верно. Помню, в тот снежный вечер, когда я была еще чистая, за всенощной под Николу-Угодника, Виктор Алексеевич смутил меня, и я вся сомлела, чуть не упала на солее. Матушка мудро меня наставила. В ту ночь сколько я становилась на молитву, но не могла побороть мечтания. Матушка сердцем прознала тайное, что во мне, и окликнула ласково: Что это ты, сероглазая, не спишь, никак не угомонишься? с метели, что ли? А ты повздыхай покорно, доверься Господу, даже и не молись словами о н о и отмоется. И я получила облегчение".

- Всю жизнь Даринька соблюдала ее завет, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Тут глубокий психологический закон, древний, как откровение: взывай, от себя уйди, - "и умирится с тобой небо и земля", как говорит Исаак Сирии. Странно это звучит, но тут как бы некий "закон механики", механики человеческого духа: переход звука в душевное движение. Взывание молитвой как бы сталкивается с душой, и получается, как в механике, т е п л о т а - успокоение. Этот закон материи применим и к духовной сфере, подвижники разработали его до чуда. Вспомните "Иисусову молитву". Конечно, этому есть пределы. Старец Амвросий Оптинский, помню, в шуточку мне сказал: "Бывает, и заборматывают себя дьячки вот так-то: Помелось-помелось-помелось - пыль-то пометешь, а грязь-то лопатой надо, она тяжелая".

"Пыль" отмелась молитвой. А что потяжелее-запряталось, осталось. Это скоро узнала Даринька.

Она мало спала в ту ночь. Проснулась - еще не рассветало, кукушка пробила 5. Проснулась и легкостью на душе узнала, что поет еще в ней - она, "радость играющего сердца", сошедшая на нее от светлого лика матушки Агнии. Чувствовала себя покойной, как в тихой келье у матушки. Все мучительное закрылось непобеждаемым - "да будет воля Твоя". А впереди светилось: "Батюшка Варнава не оставит, укажет путь". Но оставалось ч т о-т о, чего она избегала мыслью, словно его и не было: "Сегодня приедет о н" Она старалась не в и д е т ь его лица, не помнить имени, которое в ней звучало, запрятать в мысли о матушке. И вспоминала, и видела, и слышала запах ландышей.

Даринька не видала снов. Помнилась боль под сердцем, "как раскаленным углем"; но во сне ли приснилась боль или вправду болело сердце, она не знала. И еще помнилось: перед тем как проснуться, смутно прошло в душе, что виденное во сне яичко с противной мышью было ей вразумлением: "гадость" и увидала - э т у, ужасную розовые подушки с куклами "эту грязь". Смутную эту мысль о "гадости", об "ужасной яме", куда ее т а возила, закрыла нежная музыка. Сначала она не понимала, что такое?.. За дверью, в зале наигрывалось такое возносящее, духовное, как пение клирошанок в монастыре, - и Дариньке вспомнилось, что это "Коль славен наш Господь в Сионе", из нецерковного обихода, что певала она у матушки Руфины-головщицы, в певчей.