Давно повелось в Страстном, еще по благословению митрополита Платона, благолепное пение стиховное, "ради душевныя услады", и в певчем покое сохранялись, рядом с цветной триодью, особые "голубые нотки", с которых белицы-клирошанки пели. С этих ноток полумирского пения белицы списывали на память "духовные новые стихи". Списывала и Даринька. Когда вынесла из обители благословение матушки и узелок с лоскутками, вынесла и ту тетрадку с духовными стишками. Хорошо помнила и "первого Ангела, с душой", как называли клирошанки, начинавшегося словами: "По небу полуночи Ангел летел", и другого, "райского Ангела", игуменьей запрещенного, но любимого клирошанками, начинавшегося так сладостно: "В дверях Эдема Ангел нежный главой поникшею сиял", называвшегося в великой тайне - "Влюбленный демон". Даринька напевала его чуть слышно, когда сидела за пяльцами. Были еще: "Я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест" и "Девы мудрые светильники возжжеиы несут пылающи во встречу Жениха", и откуда-то взявшееся, хранимое подспудно, совсем греховное, напевавшееся в великой тайне: "Катя в рощице гуляла, друга милого искала", - где были соблазнительные стишки, от которых пылали белицы: "Милый!" - Катя говорила, "Ми-лый!" - роща повторила. "Иль пришла моя беда?" Отвечала роща: "Да!"

Даринька вспомнила про "музыкальный ящик", и ей стало нехорошо. Прасковеюшкин голос сердито сказал за дверью: "Только бы баловать у, глупая! сейчас прихлопни, разбудишь барыню!.." И голосок Анюты ответил мучительно-скрипуче: "Да ее не придушишь, окаянную куда тут ткнуть-то?.." Потом, как в магазине у Мозера, музыка заиграла "Я цыганка молодая", потом "Камаринского", потом еще что-то поиграла и затихла. Даринька спохватилась: скорей к обедне, панихидку по матушке надо на могилке панихидку, явилась матушка непременно надо панихидку. Карп громыхал дровами, топил печи. Говорил - такая опять метель, свету не видать, весь переулок завалило. Дарннька оживилась, откинула занавеску, пригляделась, - окна были залеплены. В мути от фонаря взвивало, крутило, сыпало. Метель-то, метель какая! Крикнула радостно Анюте - одевайся скорей, к обедне! Одна боялась. Открыла форточку, сунула руку, помахала, - метет-то как! Радостно стала одеваться.

- Все мы любим метель и половодье любим, - рассказывал Виктор Алексеевич, - но в Дариньке метель вызывала какое-то бурное веселье, что-то больное даже. Метель для нее закрывала все. Как метель, она порывалась скорей на волю, ее в л е к л о: "Так бы и побежала, побежала куда - не знаю!" И какая-то светлая мечта пробегала в ее глазах. Она всегда говорила, что "все другое, когда метель все надоевшее пропадает и вдруг что-то сейчас откроется д р у г о е". Куда-то ее влекло в метели. Когда, после, мы жили в Мценске, - только, бывало, пойдет метель, мы всегда запрягали в пошевни и катили куда глаза глядят. Только, бывало, просит: "Дальше, дальше куда-нибудь!" В метели, за метелью, - что-то ей чудилось, новый какой-то мир. Надо было видеть ее глаза: бурный восторг, до экстаза. Я ее так и называл Снегуркой.

Даринька надела серенькое простое платье, бархатную шубку, - простенькой все еще не было, - повязалась по-бабьи шалью: метель метет. Предупредила Прасковеюшку, как вчера, чтобы не пускали ни за что "ту, ужасную", если опять приедет, и Карп чтобы не пускал за ворота. Сказала, что долго не вернется, - "будем ходить, ходить", чаю напьются у просвирни, после ранней, а потом в Страстной монастырь с Анютой, а оттуда, пожалуй, и в Кремль проедут, в Вознесенский, к одной монахине.

Вышли во двор - и ахнули: намело снегу по колена, пришлось отгребать калитку. Не узнать стало переулка: занесло и тумбы, и заборы, и домишки, в непроглядно-густой метели потонули сады и фонари, - стало как в чистом поле. Начиналась невиданная метель, памятная и по сие время старожилам, "недельная", какой еще не бывало спокон веку, о которой потом долго говорили и писали, как все хляби небесные разверзлись, как заблудились на Красной площади проходившие в караул солдаты и засыпало фонари до верха. Чтобы не потеряться, Даринька взяла за руку Анюту. С трудом добрались до церкви. Церковную решетку всю замело метелью, не было видно церковки: схоронилась она в сугробах, стала совсем такая, как привиделось Дариньке во сне, - будто ждала кого-то у церковки в сугробе, - только синий глазок лампадки светил над сугробом звездочкой. Дариньке показалось, что земное совсем пропало, - церковь только, да белый снег, да невидное небо, откуда снег, да святой огонек лампадки. Плакучие березы лежали космами на снегу, надо было ползком под ними, чтобы пробиться к церкви. В притвор намело до двери, занесло крестильную купель до верха. Даринька с облегчением вздохнула- и вдруг услыхала - ландыши! Пахло метельным снегом и ладаном, и это напомнило ей почему-то ландыши. Церковь была пуста, - кто пойдет в такую метель, да ночью! - можно было легко молиться. Даринька тишину любила, но не могла молиться. Пахло ландышами и здесь, - и т о, что тревожило-таилось, - молитвой не отметенное, - начинало ее томить. Неотвязно одолевали мысли о приезде Вагаева, - она мысленно называла его Дима, - старалась забыть, молиться. Но мысли томили и смущали.

После ранней обедни зашли к просвирне, чтобы переждать до света. Пили чай с теплыми просфорами, и Дариньке казалось, что она сидит в келье у матушки. Радостны были ей старинные темные иконы, хрустальные подлампадники, висевшие под ними благолепно фарфоровые пасхальные яички. Радовало смотреть на горбатые сундуки, на коврики, на священные по стенам картинки. И священный запах, и старинные за стеклом часы, с круглым, как месяц, маятником, и расшитая бисером подушка - все было совсем такое, как у матушки Агнии покойной, и влекущая душу тишина. Даринька вдруг заплакала. Просвирня забеспокоилась: да что такое, здоровы ли. Нет, ничего, здорова, а так по матушке Агнии взгрустнулось. Просвирня ахала: и что за метель взялась, ноги отламываются - так болят, надолго, пожалуй, непогода А завтра-то как же к Троице, ежели метель такая, не дай-то Бог? не переждать ли лучше? Съездить-то хорошо, приятно завтра вот разве только, а через два дни сочельник, навечерие будет, водосвятие, отлучаться никак нельзя, не перегодить ли лучше? Даринька определенно не сказала, сказала только: "Да, да какая погода будет если метель такая"- думала, что сегодня приедет Дима.

Даринька торопилась в монастырь, отслужить на могилке панихидку. Вспомнила, что надо купить матушке Виринее гостинчика, так и не собралась. Просвирня ахала, - да куда же, в метелицу такую, свету Божьего не видать, что рассветает только.

Вышли они в синеющем рассвете. Стегало, крутило, сыпало. Они долго блуждали в переулках, - должно быть, ошиблись поворотом, зашли в тупик. Пробиравшийся водовоз сказал им пройти два переулка и завернуть направо, - сразу к бyльвapaм выбьешься. Они просчитали переулок, вышли опять в тупик, где-то свернули наудачу и оказались совсем на другой стороне - на Кисловке. Пришлось выбираться к Никитскому бульвару, прямая дорога там.

Анюта все прижималась к Дариньке. Сиротка тоже. Не озябла? Никогда не озябла, всегда бы так ходила с ласковой барыней, все бы улицы исходила оставили бы ее при себе совсем, так бы и ходили вместе, самая верная слуга была бы а в приюте сиди-сиди, на сироток и не глядят, ласкового слова не услышишь а тут все-таки и доходишко бывает, гости когда какие, без жалованьишка могла бы, и в церкву бы всегда ходили вместе, всегда бы молились на коленках, так, рядышком у богобоязной барыни да не жить! Даринька пожалела, сказала: "И живи, сколько поживется". Увидела пытливые глаза Анюты: да правда ли?! - и вспомнила про свое сиротство.

На бульваре мело, как в поле. Стала рассказывать Анюте, как в такую же вот метель два офицера заблудились, молодые про чудо с Димой. "А знаете, барыня - говорила восторженно Анюта, и в глазах у нее блестели слезы, - а может, и церкви настоящей не было, а так привиделось дли спасения? а, правда? Бывает, и я слыхала может, им так, от Господа, праведные такие люди, офицеры?.. А они думали - на монастырь вышли! а монастырь понарошку проявился, чу-до, а? а пошли бы опять туда, и никакого монастыря, живое поле а это спасти, чтобы из ничего, Бог может!"

Даринька думала о "чуде с Димой", как стояли в святых воротах, укрылись "под святое". Теперь, в метели, но пути к Страстному, случай с ударившей в них тройкой показался ей знаменательным: там, в заломе святых ворот, они очутились вместе, п р и в е л о их к святому, в уют от непогоды, и там открылся ей н о в ы й Дима, смущенный, тихий, восторженно на нес смотревший. Она вспоминала его глаза, и как он спрашивал: "Как вы могли узнать?!" - поразился провидению ее, как она угадала, что спас его в метели преподобный. Димитрий Прилуцкий, его Ангел. И метельная ночь у монастыря, когда они ждали тройки, чтобы умчаться "к Яру", вспомнилась ей теперь так ярко, до блеска в черных глазах Вагаева, до ощущения жгучих слез и как она улыбалась через силу, глотала слезы, чтобы не разрыдаться, прощалась с навсегда ушедшим святым уютом, кивала прошлому, шептала глухой стене: "А тут за стеной матушка Виринея наша и все молятся, спят теперь" Представился ей живо продавленный стул в снегу и замотанная до глаз, недвижная на морозе, матушка Виринея-прозорливая, всегда ласково называвшая ее "ластушка-девонька". После ужасного ухода второй раз возвращалась Даринька в монастырь, по вразумлению матушки Агнии, - не забывала чтобы ее могилку.

Куда же они зашли? Встречные пропадали за метелью, бульвар кончался. Надо было купить гостинцев. "Лавочка? Ну, лавочки ищите там вон!.." - крикнул пропавший встречный. Они долго брели по переулкам, искали лавочку. В снежной мути выплыл на них старик извозчик. На Тверскую-ю?.. Найди ее, Тверскую, теперь и в Москве заблудишься. Тридцать годов ездит, а метели такой не видано, за рукой не видно, как сечет-то. Выбрались будто на Тверскую? Тверская? Тверская-то она Тверская, да спряталась. Да куда тут сворачивать? где Андреев? Магазин Андреева, у генерал-губернаторского дома, еще не отпирали, рано. Нашли бакалейную торговлю. Даринька набрала гостинцев: заливных орехов, клюквенной пастилы, вяземских пряников, кувшинного синего изюму, винных ягод, прессованных абрикосов в коробочке - все, что любят в монастырях старушки, - цельный кулечек навязали. Вышли к монастырю, на площадь. Монастырь прятался в метели, глухое поле. Выбрались, наконец, к стенам. Снежные стали стены, розового не стало видно, - совсем незнакомая обитель.

"Матушка Виринея!.." - крикнула, задыхаясь. Даринька.

В святых воротах, совсем глубоко в заломчике, темнела знакомая фигура, укутанная до глаз, у заметенного снегом столика с оловянной тарелочкой. Серая варежка оттянула от лица укутку, чужие глаза взглянули: "Преставилась мать Виринея, вчера похоронили, царство небесное" - сказала пристойно-певно пожилая монахиня, и Даринька признала мать Иустину, "строгую". "Ка-ак преставилась!.." - едва могла сказать Даринька и задохнулась, всплеснула руками и упала - "присела будто".