Вышли они в синеющем рассвете. Стегало, крутило, сыпало. Они долго блуждали в переулках, - должно быть, ошиблись поворотом, зашли в тупик. Пробиравшийся водовоз сказал им пройти два переулка и завернуть направо, - сразу к бyльвapaм выбьешься. Они просчитали переулок, вышли опять в тупик, где-то свернули наудачу и оказались совсем на другой стороне - на Кисловке. Пришлось выбираться к Никитскому бульвару, прямая дорога там.

Анюта все прижималась к Дариньке. Сиротка тоже. Не озябла? Никогда не озябла, всегда бы так ходила с ласковой барыней, все бы улицы исходила оставили бы ее при себе совсем, так бы и ходили вместе, самая верная слуга была бы а в приюте сиди-сиди, на сироток и не глядят, ласкового слова не услышишь а тут все-таки и доходишко бывает, гости когда какие, без жалованьишка могла бы, и в церкву бы всегда ходили вместе, всегда бы молились на коленках, так, рядышком у богобоязной барыни да не жить! Даринька пожалела, сказала: "И живи, сколько поживется". Увидела пытливые глаза Анюты: да правда ли?! - и вспомнила про свое сиротство.

На бульваре мело, как в поле. Стала рассказывать Анюте, как в такую же вот метель два офицера заблудились, молодые про чудо с Димой. "А знаете, барыня - говорила восторженно Анюта, и в глазах у нее блестели слезы, - а может, и церкви настоящей не было, а так привиделось дли спасения? а, правда? Бывает, и я слыхала может, им так, от Господа, праведные такие люди, офицеры?.. А они думали - на монастырь вышли! а монастырь понарошку проявился, чу-до, а? а пошли бы опять туда, и никакого монастыря, живое поле а это спасти, чтобы из ничего, Бог может!"

Даринька думала о "чуде с Димой", как стояли в святых воротах, укрылись "под святое". Теперь, в метели, но пути к Страстному, случай с ударившей в них тройкой показался ей знаменательным: там, в заломе святых ворот, они очутились вместе, п р и в е л о их к святому, в уют от непогоды, и там открылся ей н о в ы й Дима, смущенный, тихий, восторженно на нес смотревший. Она вспоминала его глаза, и как он спрашивал: "Как вы могли узнать?!" - поразился провидению ее, как она угадала, что спас его в метели преподобный. Димитрий Прилуцкий, его Ангел. И метельная ночь у монастыря, когда они ждали тройки, чтобы умчаться "к Яру", вспомнилась ей теперь так ярко, до блеска в черных глазах Вагаева, до ощущения жгучих слез и как она улыбалась через силу, глотала слезы, чтобы не разрыдаться, прощалась с навсегда ушедшим святым уютом, кивала прошлому, шептала глухой стене: "А тут за стеной матушка Виринея наша и все молятся, спят теперь" Представился ей живо продавленный стул в снегу и замотанная до глаз, недвижная на морозе, матушка Виринея-прозорливая, всегда ласково называвшая ее "ластушка-девонька". После ужасного ухода второй раз возвращалась Даринька в монастырь, по вразумлению матушки Агнии, - не забывала чтобы ее могилку.

Куда же они зашли? Встречные пропадали за метелью, бульвар кончался. Надо было купить гостинцев. "Лавочка? Ну, лавочки ищите там вон!.." - крикнул пропавший встречный. Они долго брели по переулкам, искали лавочку. В снежной мути выплыл на них старик извозчик. На Тверскую-ю?.. Найди ее, Тверскую, теперь и в Москве заблудишься. Тридцать годов ездит, а метели такой не видано, за рукой не видно, как сечет-то. Выбрались будто на Тверскую? Тверская? Тверская-то она Тверская, да спряталась. Да куда тут сворачивать? где Андреев? Магазин Андреева, у генерал-губернаторского дома, еще не отпирали, рано. Нашли бакалейную торговлю. Даринька набрала гостинцев: заливных орехов, клюквенной пастилы, вяземских пряников, кувшинного синего изюму, винных ягод, прессованных абрикосов в коробочке - все, что любят в монастырях старушки, - цельный кулечек навязали. Вышли к монастырю, на площадь. Монастырь прятался в метели, глухое поле. Выбрались, наконец, к стенам. Снежные стали стены, розового не стало видно, - совсем незнакомая обитель.

"Матушка Виринея!.." - крикнула, задыхаясь. Даринька.

В святых воротах, совсем глубоко в заломчике, темнела знакомая фигура, укутанная до глаз, у заметенного снегом столика с оловянной тарелочкой. Серая варежка оттянула от лица укутку, чужие глаза взглянули: "Преставилась мать Виринея, вчера похоронили, царство небесное" - сказала пристойно-певно пожилая монахиня, и Даринька признала мать Иустину, "строгую". "Ка-ак преставилась!.." - едва могла сказать Даринька и задохнулась, всплеснула руками и упала - "присела будто".

- И тут произошла сцена безобразная, невероятная! - с возмущением вспоминал Виктор Алексеевич. - Эта старуха, хромоногая мать Иустина, признала Дариньку. Надо сказать, монахиня эта считалась полуюродивой, чуть ли не одержимой, но строгой по уставу и очень ревнующей славе святой обители. Признала и замолчала, пристукнула только костылем. Даринька вне себя, - душно ей сразу стало, сорвала с головы платок и в прическе а-ля грэк, в изумрудных сережках, полубезумная, стала рыдать и биться. И вот тут одержимая поднялась со стульчика, подняла свой костыль и стала ее клясть, самыми ужасными словами: "Блудница, распутница, в Пречистую плюнула, променяла на сладенькое, шлюха, франтиха, трепохвостка не даст тебе радости Пречистая, матушку Агнию в гроб свела" - ужасно. Даринька билась, девочка оттирала ее снегом и плакала, вступились тут, хотели на извозчика Даринька нашла силы, перекрестилась, смирилась сказала матери Иустине: "Пожалейте, матушка, меня простите" А та костылем Какая-то старушка монахиня повела ее к себе в келыо. Но не только эти проклятия одержимой, тут другое еще, важнее. В кончине матушки Виринеи, вполне естественной, Дарипька увидала з н а м е н и е, кару, как бы "окрик грозный". Старушка, 80 лет ей было, простудилась на холоду, в три дня свернулась, воспаление легкого ничего удивительного. Но вот что особенно поразило Дариньку, Скончалась матушка Виринея как раз в ту метельную ночь, когда мы укрылись "под святое", ждали тройки. Как будто и н е с л у ч а й н о вышло: пьяная тройка налетела, и нас т о л к н у л о к стенам обители. Для Дарииьки это было - з н а м е н и е, - "прощание с матушкой Виринеей", которая в это время отходила, рядом, за той стеной, у которой ютились мы. В этом увидела Даринька укор: вот, ты пошла на т а к у ю жизнь, и после тебе откроется откроется, что ч и с т а я, достойная инокиня умирала, а ты, б е г л а я, распутная, по кабакам гуляешь, такая твоя дорога, с а м а от святого отказалась, в святое плюнула! Так и говорила: "И эта метель привела меня, матушка Агния привела, ткнула, как кощонку носом пей, искупай!" Вот в этой-то внезапной кончине она и увидала "знамение" себе: "Кончено для тебя здесь все, не нужно твоих гостинчиков, и ты не нужна, ступай!"

После она посмотрела глубже, увидала в "знамении" этом еще другое. Не так-то просты, как думаем, "явления нашей жизни", "житейские пустяки".

Старушка монахиня как могла успокоила Дариньку, рассказала про матушку Вирннею. Четыре денька проболела только. И приобщилась, и особоровалась, и все сестрицам пораздавала на руки, и на поминовение двести рублей оставила, и на сорокоусты, и все по чину. Отошла тихо-тихо, на четвертый день Рождества Господня преставилась, до последнего часу досидела на холоду, ради святой обители.

Давно отошла поздняя обедня. Старушка повела Дариньку в собор, достала старенького иеромонаха, и служили хорошую панихиду по усопшей рабе Божьей, новопреставленной инокине Виринее, и еще по приснопамятной рабе Божией инокине Агнии. Иеромонах уступил мольбе и пошел в метели на занесенное снегом кладбище служить литию на укрывшихся под сугробами могилках. Когда ушел с клирошанками, Даринька долго плакала на могилках, рыдала в снег. И плакала с ней Анюта, не зная, о чем плачет. И метель заметала их. Плакала Даринька о своем сиротстве, о мутной жизни, о свете, который светил когда-то, теперь - погас. Слыша задавленные всхлипы, бессильные зовы - "Ма-тушка!..", плакала с ней Анюта.

Уже наступили сумерки, когда они вернулись. Девочка плакалась, что потеряли кулек с гостинцами. "На кладбище, пожалуй, теперь занесло снежком - и не найти". Даринька лежала в спальне, лицом в подушки. Не прочитала даже принесенного без нее письма, не вникала, что толковала-путала Прасковеюшка, как "опять была эта самая, лихущая оставила вот бумажку, чтобы беспременно прочитали" Даринька и не взглянула на бумажку. Совсем стемнело.

Даринька не слыхала, как проходило время, Не слыхала, как позвонились негромко на парадном. Анюта окликала, спрашивала ее о чем-то, - она не понимала. Анюта трогала за плечо и повторяла тревожным шепотом: "Да барыня, да там приехал!.." "Приехал кто приехал?!"

"Приехал - офицер, красивый на Рождестве-то зелененькую бумажку дал-то"