- И тут произошла сцена безобразная, невероятная! - с возмущением вспоминал Виктор Алексеевич. - Эта старуха, хромоногая мать Иустина, признала Дариньку. Надо сказать, монахиня эта считалась полуюродивой, чуть ли не одержимой, но строгой по уставу и очень ревнующей славе святой обители. Признала и замолчала, пристукнула только костылем. Даринька вне себя, - душно ей сразу стало, сорвала с головы платок и в прическе а-ля грэк, в изумрудных сережках, полубезумная, стала рыдать и биться. И вот тут одержимая поднялась со стульчика, подняла свой костыль и стала ее клясть, самыми ужасными словами: "Блудница, распутница, в Пречистую плюнула, променяла на сладенькое, шлюха, франтиха, трепохвостка не даст тебе радости Пречистая, матушку Агнию в гроб свела" - ужасно. Даринька билась, девочка оттирала ее снегом и плакала, вступились тут, хотели на извозчика Даринька нашла силы, перекрестилась, смирилась сказала матери Иустине: "Пожалейте, матушка, меня простите" А та костылем Какая-то старушка монахиня повела ее к себе в келыо. Но не только эти проклятия одержимой, тут другое еще, важнее. В кончине матушки Виринеи, вполне естественной, Дарипька увидала з н а м е н и е, кару, как бы "окрик грозный". Старушка, 80 лет ей было, простудилась на холоду, в три дня свернулась, воспаление легкого ничего удивительного. Но вот что особенно поразило Дариньку, Скончалась матушка Виринея как раз в ту метельную ночь, когда мы укрылись "под святое", ждали тройки. Как будто и н е с л у ч а й н о вышло: пьяная тройка налетела, и нас т о л к н у л о к стенам обители. Для Дарииьки это было - з н а м е н и е, - "прощание с матушкой Виринеей", которая в это время отходила, рядом, за той стеной, у которой ютились мы. В этом увидела Даринька укор: вот, ты пошла на т а к у ю жизнь, и после тебе откроется откроется, что ч и с т а я, достойная инокиня умирала, а ты, б е г л а я, распутная, по кабакам гуляешь, такая твоя дорога, с а м а от святого отказалась, в святое плюнула! Так и говорила: "И эта метель привела меня, матушка Агния привела, ткнула, как кощонку носом пей, искупай!" Вот в этой-то внезапной кончине она и увидала "знамение" себе: "Кончено для тебя здесь все, не нужно твоих гостинчиков, и ты не нужна, ступай!"

После она посмотрела глубже, увидала в "знамении" этом еще другое. Не так-то просты, как думаем, "явления нашей жизни", "житейские пустяки".

Старушка монахиня как могла успокоила Дариньку, рассказала про матушку Вирннею. Четыре денька проболела только. И приобщилась, и особоровалась, и все сестрицам пораздавала на руки, и на поминовение двести рублей оставила, и на сорокоусты, и все по чину. Отошла тихо-тихо, на четвертый день Рождества Господня преставилась, до последнего часу досидела на холоду, ради святой обители.

Давно отошла поздняя обедня. Старушка повела Дариньку в собор, достала старенького иеромонаха, и служили хорошую панихиду по усопшей рабе Божьей, новопреставленной инокине Виринее, и еще по приснопамятной рабе Божией инокине Агнии. Иеромонах уступил мольбе и пошел в метели на занесенное снегом кладбище служить литию на укрывшихся под сугробами могилках. Когда ушел с клирошанками, Даринька долго плакала на могилках, рыдала в снег. И плакала с ней Анюта, не зная, о чем плачет. И метель заметала их. Плакала Даринька о своем сиротстве, о мутной жизни, о свете, который светил когда-то, теперь - погас. Слыша задавленные всхлипы, бессильные зовы - "Ма-тушка!..", плакала с ней Анюта.

Уже наступили сумерки, когда они вернулись. Девочка плакалась, что потеряли кулек с гостинцами. "На кладбище, пожалуй, теперь занесло снежком - и не найти". Даринька лежала в спальне, лицом в подушки. Не прочитала даже принесенного без нее письма, не вникала, что толковала-путала Прасковеюшка, как "опять была эта самая, лихущая оставила вот бумажку, чтобы беспременно прочитали" Даринька и не взглянула на бумажку. Совсем стемнело.

Даринька не слыхала, как проходило время, Не слыхала, как позвонились негромко на парадном. Анюта окликала, спрашивала ее о чем-то, - она не понимала. Анюта трогала за плечо и повторяла тревожным шепотом: "Да барыня, да там приехал!.." "Приехал кто приехал?!"

"Приехал - офицер, красивый на Рождестве-то зелененькую бумажку дал-то"

Дарннька растерялась, зашептала: "Сейчас, погоди Господи" Анюта торопила: "По зале ходит все руки потирает"

Даринька слушала бессильно, как в зале позванивают шпоры.

XXIII ОТЧАЯНИЕ

Рассказывая о "петербургской истории", Виктор Алексеевич не оправдывал себя, а, напротив, - подчеркивал преступное свое поведение, даже "упоение грязью". И приводил из Пушкина:

Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,