же самое, к Которому отнеслись так же, Который

тоже умер. И тут поднимается вопрос о том, как мы

можем в свете этого судить о человеке и судить

человека... На разных планах – разно; об этом я

сейчас говорить не хочу, но это видение

обезображенного человека, это видение страдания отвратительного

мы должны тоже воспринять как встречу.

Встречи, о которых я

только что говорил, – евангельские встречи,

драматические встречи, – нам даны, брошены на наш

путь, мы никуда от них не можем уйти, но жизнь

состоит не из драматических встреч, а состоит из

того, что мы постоянно, из часа в час встречаем

людей – и не видим их, не слышим их и проходим

мимо. Мы встретились сейчас без всякой

драматичности, но мы встретились, мы друг

другу посмотрели в глаза, мы друг другу открыты,

мы друг друга хотим встретить. А часто ли это

бывает? Сколько раз бывает не только мгновенная

встреча, совершенно пустая, вещественная, или

коллизия, где два человека столкнутся и

разойдутся, но и просто прохождение мимо, когда

мы видели только анонимность проходящего

человека; он – никто, это была тень, у него не было

личности, не было существования, ничего не было,

потому что он даже физически не вошел с нами в

соприкосновение, и, значит, его нет. И однако

весь упор евангельской проповеди, евангельской

встречи, весь упор апостольской встречи в том,

что каждая встреча может быть во спасение или нет

и тому и другому. Причем встречи бывают разные:

поверхностные, глубокие, истинные, ложные, во

спасение, не во спасение, – но все они начинаются

с того, что человек, у которого есть сознание

евангельское или просто острое, живое

человеческое сознание, должен научиться видеть,

что другой существует. И это бывает редко, очень

редко.

Подумайте о себе: много ли

случалось у вас на пути людей, которые вас замечали

в минуту, когда вам это нужно было, когда у вас

было горе, когда была нужда? Мы не видим людей.