устремляться всё дальше и дальше, но знать, что

когда всё постижимое будет достигнуто, всё равно

Бог останется непостижимым, останется предметом

безмолвного, трепетного, любовного созерцания.

Если всё это так, то это

имеет для нас огромное значение не только в нашем

богословствовании, которое через это

призывается, с одной стороны, к творческой смелости,

а с другой стороны – к послушливому смирению,

то есть к способности в безмолвии вслушиваться в

то, чего не может человек сам создать. Это также

имеет значение в нашей практической жизни по

одной определенной линии, – по линии сомнения.

Я хочу об этом сказать

несколько слов, потому что сомнение – одна из

самых трагических вещей в жизни верующих. Оно

душу разбивает и иногда размывает веру там, где

совершенно нечего было вере разбиваться или

размываться. “Сомнение” по словопроизводству –

“сочетание двух мнений”, причем в слабом смысле

этого слова: того, что кажется, мнится (а не в

смысле сильном, в котором можно выразить

обоснованное мнение в современном употреблении

этого слова). Со-мнение – сочетание того, что кажется,

и еще другого, что тоже кажется. Это, конечно,

создает внутри души напряжение, иногда доходящее

почти до разрыва, потому что кажется что-то...

Два мнения, два полюса нашего сознания о Боге (или

за Бога, или против) или о твари (за одно или за

другое) несовместимы никаким образом. И

действительно, часто бывает, что они

несовместимы, что нельзя будет впоследствии

держаться того и другого взгляда одновременно,

но что есть нечто соединяющее их или настолько

одно оттеняющее, изменяющее, что одно попадает в

полную гармонию с другим.

Но вот что важно помнить:

обыкновенно люди разбиваются о сомнение, потому

что переносят сомнение с себя на предмет своего

сомнения, скажем, на Бога, и забывают, что

сочетание и борьба этих двух мнений происходит

только во мне и в моем сознании. Я знал мало; я