условиях, вся жизнь строилась, направлялась на созерцание. У нас их нет!

Они учились молчать в каком-то смысле в идеальных условиях, но далеко не все

ими пользовались. Пустыня, одиночество, вообще все эти состояния, положения

нелегко даются; нам только кажется: вот уйти бы в пустыню— и так бы я

молчал! Большей частью уйдешь в пустыню— и все мысли, чувства начинают

роиться так, как они не роятся в обычной жизни, потому что сама жизнь не дает

им простора. Но, конечно, условия играют большую роль. Только, например,

Григорий Сковорода говорил: замечательно в жизни устроено, что все нужное

сделано простым, а сложное— ненужным164.

В этом отношении, если Бог ожидает от нас внутренней стройности, значит, можно

ее достичь где угодно и как угодно, а не только при исключительных условиях,

иначе только очень немногие могли бы себе это позволить. Но можно «быть в

пустыне» и среди людей: иногда среди людей одиночества гораздо больше, чем когда

никого нет, не только потому, что люди— чужие, а потому, что очень легко

совершенно обособиться в толпе и так нелегко обособиться, когда три человека

вместе сидят.

Теперь второе: молчание— это не только состояние, в котором мы не

употребляем слов, не производим звуков речи. В основе— это внутреннее

состояние, когда мысли улеглись, сердце умирилось, воля устремлена в одном

направлении без колебаний; этому можно учиться в любой обстановке. В тот

момент, когда вы знаете, куда идете, когда ваша воля выбрала себе направление и

вы держитесь его, тогда вы уже можете волей собрать мысли и чувства вокруг нее,

вокруг этого движения. Потому что начинается-то оно с того, что у человека

пропадает неуверенность. Большая часть того странного диалога, который у нас идет

в голове: да— нет, нет— да, происходит от того, что мы не знаем,

куда идем; когда мы знаем, мы можем думать о чем-то другом. Скажем, когда вы

потерялись в неизвестном городе, вы все время думаете: эта ли улица? направо

или налево? направо или налево? Когда вы идете по знакомому кварталу, вы идете