Григорий Сковорода говорил: замечательно в жизни устроено, что все нужное

сделано простым, а сложное— ненужным164.

В этом отношении, если Бог ожидает от нас внутренней стройности, значит, можно

ее достичь где угодно и как угодно, а не только при исключительных условиях,

иначе только очень немногие могли бы себе это позволить. Но можно «быть в

пустыне» и среди людей: иногда среди людей одиночества гораздо больше, чем когда

никого нет, не только потому, что люди— чужие, а потому, что очень легко

совершенно обособиться в толпе и так нелегко обособиться, когда три человека

вместе сидят.

Теперь второе: молчание— это не только состояние, в котором мы не

употребляем слов, не производим звуков речи. В основе— это внутреннее

состояние, когда мысли улеглись, сердце умирилось, воля устремлена в одном

направлении без колебаний; этому можно учиться в любой обстановке. В тот

момент, когда вы знаете, куда идете, когда ваша воля выбрала себе направление и

вы держитесь его, тогда вы уже можете волей собрать мысли и чувства вокруг нее,

вокруг этого движения. Потому что начинается-то оно с того, что у человека

пропадает неуверенность. Большая часть того странного диалога, который у нас идет

в голове: да— нет, нет— да, происходит от того, что мы не знаем,

куда идем; когда мы знаем, мы можем думать о чем-то другом. Скажем, когда вы

потерялись в неизвестном городе, вы все время думаете: эта ли улица? направо

или налево? направо или налево? Когда вы идете по знакомому кварталу, вы идете

и думаете свои думы— и в этом уже какое-то молчание. Затем молчание (и

душевное, и телесное) происходит или развивается, когда мы отсекаем, отодвигаем

от себя беспорядочные желания— скажем, любопытство. Я не говорю о

любознательности, а о той страсти знать все ненужное— только бы

знать!— которая нас просто извергает из себя самих, мы вне себя живем,

потому что не можем успокоиться, пока не узнаем еще и еще что-нибудь. Тут

получается тревога ума, тревога сердца; и одно из самых основных упражнений,