какое-то слово, хоть бы выругал, что он шумит в коридоре,— все равно,

лишь бы разомкнуть то страшное молчание, которое вокруг. Потому что, когда мы

начинаем входить в себя, будто в лес уходить, бывает целый период, когда так делается

хорошо, что шум ушел. Потом делается немножко одиноко в лесу, потом идешь

глубже, и делается темно и жутко: и вечер сходит, и какие-то шаги слышны. И в

какой-то момент вдруг ощущаешь, что в тебе пустота; потому что мы привыкли к

тому, что мы как бы заселены паразитическими мыслями о ком-то, о чем-то, но

мыслями извне. Через какое-то время, после пройденного расстояния все это

остается позади, и вот тут начинается пустота. Тогда мы начинаем обнаруживать,

что пустота-то— моя, я пуст, и тут начинается пустыня, самая настоящая

пустыня, в которой иногда очень страшно. И если идти по этой пустыне, в

какой-то момент вдруг видишь, что перед тобой разверзается бездна: конца-края

нет этой пустоте, конца-края нет этим потемкам, и не можешь предвидеть, что где-то

еще забрезжит свет. И люди возвращаются.

И мне кажется, что тут надо себе дать отчет в том, что происходит.

Кентерберийский архиепископ165

как-то в проповеди сказал, что в каждом человеке есть пустота, которая по своей

форме, своим размерам, своей глубине может быть заполнена только Богом. Если мы

не знаем этого, если у нас нет представления о Боге или мы не знаем, что есть

место Божие, то, когда мы доходим до сознания пустоты, делается очень

страшно, и мы стараемся заполнить и заполняем эту бездну всем, что может дать

тварный мир: знанием, красотой, любовью— чем хотите; бросаем в эту бездну

и прислушиваемся: тронет дно или нет.

Келья выносима, только если она больше той внутренней кельи, где ты живешь.

У епископа Феофана Затворника есть поразительное письмо, где он описывает, как

он привыкал к затвору. Нам всегда кажется: он святой, ему туда и хотелось. В

каком-то смысле так оно и есть, но когда он начал к этому приближаться,

оказалось, что это совершенно не так просто. Он пошел в монастырь и сначала